Игроки

Глава 1

 

Уже в самолёте Джеймс вспомнил выражение лица Хлои и рассмеялся. 

Они стояли в его детской комнате, и он только что сказал ей, что на кладбище не поедет. Сестра застыла перед ним и смотрела в упор, не мигая. Так выпучила глаза, что казалось, у неё голова сейчас лопнет.

И в этот момент пришло сообщение от Сэма.

«По ходу, Эстебан умер», — писал Сэм.

И тут же в чате «Инстаграма» ему посыпались сообщения от Эстебана.

«Джеймс, чувак, извини, я пропал. Отвечу тебе в ближайшие дни», — заверял тот.

Одновременно Сэм кидал в общий чат скриншоты с размытыми фотографиями какой-то аварии: грузовик стоит поперёк дороги, позади — чёрные следы протекторов, на отбойнике валяется смятая легковушка, в искорёженном окне которой виднеется только белое пятно подушки безопасности. На другой фотографии — больничная палата и полностью замотанный в бинты человек. Его лица не видно. Дальше — медицинская выписка на испанском. Потом — залитый солнцем газон кладбища, где на первом плане свежая могила с табличкой: Эстебан Мурильо и даты.

«Возникли непреодолимые обстоятельства», — продолжал строчить в этот момент Эстебан в «Инстаграме». Или кто там писал с его аккаунта.

«Смерть — вполне себе непреодолимое обстоятельство, Эстебан, очень тебя понимаю, чувак, никаких проблем», — подумал Джеймс и написал Сэму: «Что за бред? А главное — где наши деньги?»

И только потом он поднял глаза на Хлои.

Та продолжала смотреть на него в упор.

— Как это, не поедешь?

— Не поеду.

Джеймс шагнул к ней, но споткнулся об игрушечную пожарную машину. Выдвижная лесенка отломилась, и он нагнулся, чтобы вставить её на место.

А потом приходили дядя и тётя, все смотрели на него как истуканы и, как и Хлои, не понимали, как это — он не поедет. Джеймсу казалось, что он попал в дурацкий сериал из восьмидесятых: тётя со своей скорбью, дядя, который хмурился всё сильнее. Происходящее казалось идиотской пародией. И Хлои туда же. Это Хлои-то! Она же всегда была на его стороне и вместе с ним втихаря хихикала, когда семейка собиралась вместе и все принимались что-то вещать друг другу с таким невыносимо надменным и благостным видом, как будто им только что снизошло откровение.

Джеймс пожалел, что, приехав в Сиэтл, остановился в семейном доме, а не снял себе квартиру в одном из небоскрёбов в центре. С высоты птичьего полёта Сиэтл меньше всего напоминал город его детства. Никаких ассоциаций, воспоминаний, сломанных пожарных машинок и прочего хлама из прошлого. Сейчас бы уже был в России, а не пропускал рабочие выходные. Сидел бы перед монитором, следил за цифрами на экране, ловил удачные ставки. Разруливал бы весь этот бред с Эстебаном. А может, будь он в России, никакого бреда и не произошло бы. Всё шло бы своим чередом.

Он так и знал, что мать умрёт в самый неподходящий момент.

На похороны он не пошёл, и родня устроила ему бойкот. Он смотался из города детства первым доступным рейсом. 

Сначала Джеймс думал лететь в Москву. Лет семь назад, сразу после учёбы в университете, он побывал там. Преподавал английский в летней школе. После той поездки осталось смутное воспоминание о бесконечно широких и долгих проспектах и однообразных громадных зданиях разных эпох. Отчётливо в памяти сохранилась только Красная площадь, запомнившаяся как одна из открыток, что продавались в сувенирных лавках. А может, он купил ту открытку и теперь вспоминал площадь такой, какой видел её на открытке, а не такой, какая она на самом деле… 

Когда дядя узнал, что Джеймс собирается в Россию, его возмущению не было предела. 

— Эти русские, — кричал он ему, — вмешались в наши выборы, и теперь благодаря им мы вынуждены терпеть этого надменного рыжего идиота! Ещё полтора года — и неизвестно, удастся ли от него потом избавиться: слишком многие хотят лёгких решений, думают, что можно поставить стену, как в кино, и отгородиться от проблемы мигрантов. А этот популист и пользуется…

— Ты предпочёл бы старую демократическую ведьму?

— Да какое… — И дядя пускался в длинные тирады о том, что да, Клинтон оставляла желать лучшего и выбрать её на праймериз было ошибкой, но Трамп…

Джеймс слушал внимательно, но внутренне усмехался. Со времён эпохальных выборов прошло три года, а такое впечатление, что часть людей до сих пор не могла смириться с результатом. Тогда, в 2016-м, он поставил на Клинтон. Он не знал, чего ожидать от Трампа, но его позиция казалась ему цельной. Хиллари же производила на него отталкивающее впечатление. Он поставил на её выигрыш, чтобы хоть чем-то утешиться, когда это произойдёт. А она проиграла.

Сейчас, впрочем, в отличие от дяди, его это больше не волновало. Он выбирал следующий пункт назначения.

Москва казалась огромной и несосредоточенной, размытой, необъятной и непонятной. Джеймс решил, что после Кейптауна и крохотных туристических мест, где он проводил последние годы, этот город сомнёт его, раздавит. Петербург привлекал имперской красотой, сохранившейся в столетиях. «Северная столица», как сообщал путеводитель. «Ну что же, Джеймс, пришло время тебе пожить в большом городе и получить все плюсы от этого», — сказал он самому себе. Выбор пал на Петербург. Он купил билет и полетел.

 

***

 

Сайт, где продавали и покупали всё что угодно, конечно же, оказался на русском. Английской версии не было. Джеймс выругался. Как будто только русским может понадобиться что-то купить в этой стране. Он всё же нашёл подходящий монитор. Теперь оставалось как-то договориться с продавцом — тот, естественно, отвечал только по-русски. 

Пять дней, как он в Петербурге. В конце недели предстояло много работы: без второго монитора — никак.

Он подумал об Ане. Кажется, так её звали.

Они познакомились тремя днями раньше, на встрече в английском клубе. О клубе он узнал на экспатском сайте. Каждую неделю клуб собирался в одном из пабов Петербурга, где все жаждущие приобщиться к великой англоязычной культуре могли это сделать, пообщавшись с носителями языка.

Очутившись в сумраке ирландского паба: тяжёлая грубая мебель тёмного дерева, ирландские флаги на стенах, святой Патрик, стены, завешанные всевозможными предметами — наклейками, эмблемами футбольных команд (стандартный набор — вот бы Шон посмеялся), — Джеймс сразу понял, что ловить тут нечего. Он пообщался с престарелым итальянцем, пару лет назад переехавшим в Россию, турком примерно того же возраста, что и Джеймс, — точно не старше тридцати, который заскочил в Питер на пару дней из Москвы, где он работал в пивной компании, и русским парнем, ведущим клуб. Остальные пять были девчонки. Они смотрели на него во все глаза, но ни слова не могли сказать по-английски. Девчонки были обычные. От русских он ожидал большего. Аня единственная нормально говорила по-английски. Казалась почти анорексичной. У неё были розовые волосы, и она сказала, что играет на гитаре и поёт.

Они разговорились. Долго обсуждали проблему загрязнения окружающей среды и большое мусорное пятно в Тихом океане. Аня рассказывала, что в выбросившихся на берег китах находят целые склады потрёпанного пластика, а он вспомнил, как в Южной Африке на берегу видел черепах, которые соорудили себе гнездо из отторгнутых морем целлофановых пакетов. Или это было в Индонезии? Он уже забыл. Столько стран, морей, побережий… В конце обменялись телефонами и договорились как-нибудь сходить в Летний сад.

Скорее всего, она не откажет. 

 

***

 

Он опоздал. Стал извиняться. Аня махнула рукой. Вышло, что она договорилась с подругой, что та передаст ей какую-то книгу, но подруга задерживалась.

Они стояли на углу Невского и канала Грибоедова. Люди заходили и выходили из метро. Рядом играла группа. Что-то шумное, на русском. Толпа туристов и зевак окружила музыкантов, перегораживая дорогу. Светофор менялся с зелёного на красный, людской поток переливался через дорогу, машины притормаживали, гудели. 

Количество девушек в платьях, на каблуках, накрашенных, как на вечернем фуршете, даже в такой жаркий день, зашкаливало. Каждая словно старалась показать себя во всей красе. Как в Аргентине, подумал Джеймс. Там женщины тоже любят выглядеть ярко и вызывающе, но с тех пор он с таким не сталкивался. Он давно не жил в больших городах. Последние годы перебирался с одного курорта на другой. Места, где он останавливался, хотя формально и считались городами, но по сравнению с Петербургом казались просто деревушками. Последние три месяца он провёл в Кейптауне, самом большом городе, где ему пришлось пожить за долгое время, да и тот насчитывал лишь несколько сотен тысяч жителей. Петербург же один был как вся соседняя Финляндия, выяснил Джеймс из путеводителя, пока летел над Атлантикой. 

День выдался тёплый и солнечный, хотя Аня извиняющимся тоном сообщила, что лето в Петербурге, скорее, покажется ему как зима в Кейптауне и вообще погода здесь имеет свойство меняться по несколько раз на дню. Видимо, в качестве подготовки ко всем вариантам развития погоды на ней были высокие ботинки на платформе (и это в такую-то жару!) и чёрное платье на тонких бретельках с лохматой бахромой по подолу. Джеймс незаметно разглядывал её из-за тёмных очков. Ботинки — огромные, плечики торчат косточками, чёрный цвет, подчёркивающий худобу. И всё на удивление невпопад. То ли японская школьница, то ли эльф, то ли гот. Разве она сама не замечает нелепости своего образа? «Надо с ней что-то сделать, — мелькнуло в голове, — нельзя оставлять её так». 

— А вот и Тоня, — Аня кивнула в толпу на девушку с короткой стрижкой и в солнцезащитных очках. Та шла в простенькой летней маечке. Джеймс перевёл взгляд ниже и усмехнулся: узкая юбка вся усеяна принтом из разноцветных сердец вперемежку со словом love. Как же женщины любят всё, что связано с любовью, целые индустрии процветают на этом: лепи сердечки где угодно, штампуй везде «любовь» на всех языках, и твой бизнес никогда не разорится.

Аня познакомила их.

— Красивая юбка, — сказал он, не снимая очки.

Она улыбнулась в ответ, и тоже не сняла очки, а Джеймсу вдруг стало интересно увидеть её глаза. «Если зелёные, то мы ещё увидимся», — неожиданно для себя подумал он. И впервые за долгое время вспомнил Зеленоглазую ведьму.

— Ты куда сейчас? — спросила Аня.

— Сяду тут неподалёку в кафе: надо поработать.

— А что за кафе? — спросил Джеймс. — Я тоже подыскиваю себе место для работы, чтобы не очень шумно.

— Через дорогу, — она кивнула в сторону Невского, — место туристическое, но на удивление тихое. Ладно, Аня, увидимся. Приятно познакомиться, Джеймс.

Когда она развернулась, он отметил, что у неё тонкая талия и широкие бёдра. Какого же цвета у неё глаза? Она так и не сняла очки. 

С Аней они двинулись через толпу, окружившую уличных музыкантов.

— Тоня… Что это за имя такое? Это Таня? — спросил он.

— Нет, Таня — это Татьяна, а Тоня — это Антонина.

— Антонина. Как женское от Антон? — Он знал одного Антона в Таиланде. Случайный русский, чуть безумный, полухиппи, буддист. Они не общались, но он жил по соседству с Шоном, и Джеймс часто видел его в том районе, где они тусовались.

— Никогда не задумывалась, вроде того. 

Вокруг сновали люди, одетые в костюмы мультяшных лошади и зебры. Какой-то прощелыга попытался вручить ему флаер неизвестно на что. Он отмахнулся. Эти бросающиеся под ноги распространители никому не нужных флаеров за несколько дней пребывания в городе успели ему надоесть. Если бы он мог, он бы запретил такое и брал огромные штрафы. Почему нет? Нельзя же до ночи громко слушать музыку, это мешает людям спать, а эти раздатчики тоже мешали людям. Вот он обычно работал в ночь, и, чтобы развеяться, ему хотелось врубить на всю громкость музыку, но было нельзя, приходилось терпеть, слушать в наушниках, ограничивать себя. Почему бы тогда не ограничить и прочих назойливых людей, которым вечно от тебя что-то надо, издать закон.

Аня отмахнулась от пытавшегося приобнять её коня. Тот быстро смекнул, развернулся и направился к двум женщинам с детьми.

— Мне показалось, она постарше, — сказал Джеймс.

— Кто? — не поняла Аня.

— Тоня. Мне показалось, что она постарше.

— А… да. Не знаю точно, сколько ей: тридцать или, может, тридцать два…

Они наконец выбрались из толпы и шли вдоль Мойки к Летнему саду. Аня рассказывала, что у неё в подъезде кто-то выкинул коробку с новорождёнными котятами. Где кошка — неизвестно. Котята беспомощно лежали на дне и пищали, с трудом наползая друг на друга, тыкаясь друг другу в бочки и стенки коробки. Парочку забрали сердобольные соседи. Судьба других оставалась туманной. Один был совсем плох, и казалось, не протянет до вечера. Аня порывалась забрать коробку домой и искать, куда бы их пристроить, но в маленькой квартирке уже живут собака, две кошки, младшие брат и сестра, и мать наотрез отказалась от дополнительной радости. 

— Не могу иногда поверить в человеческое безразличие. Думайте заранее, когда берёте животное!

— Я бы взял кошку, — подумал Джеймс, — ненадолго, на пару недель. Она пожила бы в хороших условиях. Такой кошачий отпуск.

— Может, и правда? Но ты же потом уедешь…

Он промолчал. Разглядывал людей и новый город. Его давно тянуло в Россию. Он сам толком не знал, зачем. Некий яркий, но плохо различимый образ огромной страны на другой стороне глобуса, где люди какие-то другие и живут как-то иначе. Но какие другие? И как иначе? 

Он родился в Штатах, учился в Канаде, путешествовал по Латинской Америке, побывал в Азии, собирался обосноваться в Австралии, по верхам посмотрел Европу. Не в пример многим своим соотечественникам, совсем не стремился в Индию и с сомнением смотрел на Китай. Даже Африку Джеймс охватил, правда, только Южную. Возможно, в его плане на жизнь дошло дело и до России? Пришло время поставить и эту галочку? Алгоритм отработан. Плюс стереотип о самых красивых женщинах и самых некрасивых мужчинах. Есть о чём подумать. Не отпускало смутное чувство, что здесь может крыться нечто большее. Особый смысл? Судя по тому немногому, что он знал о русских, они любили искать смыслы и идти своим путём. Их невзрачный на вид президент словно воплощал суть этой страны и вызывал во всём мире два противоположных чувства: ненависть или восторг. Джеймс и сам невольно ловил себя на том, что был под впечатлением от того, как русские противостояли всему миру, где левые захватили всё. Настолько, что в собственной стране больше не мог находиться. Может, здесь он найдёт тот островок, куда не добрались эти фанатики, захватившие его страну, и Россия окажется тем местом, где ему наконец захочется кинуть якорь. Кто знает? Он не загадывал наперёд. Пока надо осмотреться.

Навстречу попался очередной ряженый. В этот раз — мужчина в театральном костюме и шляпе, весь с головы до ног выкрашенный серебряной краской. В руках он нёс такой же серебряный чемодан. Лицо скрывала маска с огромным птичьим клювом. Маска чумного доктора. В Средние века верили, что такой маской можно отпугнуть болезнь. Джеймс покосился на Аню. 

— Какой редкий нос, — сказал он ей.

— Редкий нос? — не поняла она.

— Да, вот у того мужчины, по-моему, очень редкий нос.

— Но что значит: редкий нос?

— Редкий, как у него.

— Странный, в смысле? Эти люди на улицах стоят — им кидают деньги. — Аня улыбалась ему смущённо, и он видел, что она ничего не понимает.

— Я коллекционирую редкие вещи…— Ему нравился этот разговор. — А ты бывала в Японии?

— Нет.

— Ты похожа на японскую школьницу, — сказал он, и Аня засмеялась. — Они тоже любят надевать массивную платформу под платья и юбки. 

— Ты был в Японии?

— Всего неделю, но хочу вернуться. А ты бы поехала в Японию?

— Конечно, но у меня столько денег нет.

— А если бы тебя кто-нибудь пригласил? — Он успел заметить её удивлённый взгляд. — Кстати, японцы очень любят кошек — у них даже есть целый кошачий остров. Я, правда, там не был, но надеюсь, что однажды попаду. 

В Летнем саду оказалось полно семей с детьми. Джеймс поморщился. Он смотрел на старинные статуи и силился представить, что когда-то среди этих деревьев и фонтанов гуляли русские цари и царицы и могли даже встретиться с заезжими путешественниками из-за границы. Так Казанова встретил когда-то Екатерину Вторую и даже беседовал с ней. Об этом Джеймс прочитал в книге самого Казановы. Людей в парке оказалось так много, что Джеймс всё никак не мог поймать это ощущение, почувствовать, что он находится в особом месте. Ничего особого здесь сейчас не было. Аня рассказывала, что олицетворяли собой разные статуи.

— Представляешь, эти скульптуры стояли здесь ещё во времена царей, — сказал он.

Аня рассмеялась.

— А вот и не стояли! После реновации все оригинальные скульптуры забрали в музеи, а нынешние статуи — копии из искусственного мрамора.

Фигура «Аллегории искренности» смотрела мимо него пустыми белыми глазами. Джеймс почувствовал себя обманутым.

Они пробыли в саду недолго. Потом Аня заторопилась. Они успели зайти в оживлённое кафе, похожее на дорогую столовую. Он снова благодарил Аню за помощь с монитором. Она улыбалась и звала его на эковыставку на следующей неделе.

Вызвал такси. Прощаясь, дружески приобнял её и, почувствовав в руках её худенькое тело, почему-то вспомнил про котят в коробке. 

В такси Джеймс достал проверить телефон и обнаружил сообщение от Кристины: «Привет, как дела? Не тебя я видела только что в “Юнионе”?». Усмехнулся. Быстро набрал: «Нет, но ты ясновидящая. Скоро буду. Не исчезай».

 

***

 

Цифры на экране подсвечивались то жёлтым, то красным, то чёрным фоном. Голова всё ещё гудела после вчерашнего. Он установил монитор вертикально, чтобы видеть всю турнирную таблицу целиком. 

Стол пришлось передвинуть. Изначально тот располагался у окна, и Джеймс со своего последнего, шестого, этажа видел неровный рельеф бесконечных крыш, устремляющихся вдаль. Разных форм, цветов, они причудливо возвышались относительно друг друга. Слева — дом с витиеватой лепниной и изящными балкончиками, справа — дома пониже. Прямо перед ним — купол православной церкви на фоне неба. И больше ничего. Дальше — только небо. Над крестом, венчавшим купол, кружили птицы. И всё бы ничего, но к куполу была приставлена лесенка, и это всё меняло. Лесенка постоянно цепляла его взгляд, не давала покоя. Зачем она там? Кто по ней взбирается? Неясно, куда она вела — то ли к кресту, то ли просто стояла там, глядя в небо… Вид лесенки вызывал непонятное беспокойство, граничащее с тревогой. Он не мог понять, чем его так задевает вид купола с приставленной к нему лесенкой, но ничто не должно его отвлекать во время работы. Он отодвинул стол от окна и теперь сидел, глядя в светло-серую стену перед собой. 

Он не собирался сегодня работать. Летом на рынке затишье. Из того, что его могло заинтересовать, — только гольф и бейсбол. Основная работа начиналась осенью. Открывали сезон Национальная футбольная лига и Национальная баскетбольная ассоциация, а потом начинались соревнования колледжей по баскетболу. Для Джеймса наступала горячая пора. 

Когда-то в школе он сам играл в бейсбол, но теперь это не имело никакого значения. Откровенно говоря, спорт был ему безразличен. В детстве он мог ждать игры, потом смотреть, волнуясь о том, что происходит на поле. Он знал по именам всех игроков, мог обсудить достоинства и недостатки того или иного решения тренера, ориентировался в стратегиях разных команд: отсутствие какого игрока могло сделать из выигрышной команды полных лузеров или наоборот; и даже иногда предугадывал, кто станет звездой, а кому ничего не светит.

За годы работы со ставками увлечённость выветрилась. Он давно перестал смотреть соревнования для удовольствия. Пока он работал, на одной из интернет-вкладок у него обычно шла трансляция игры, на которую он поставил. Интерес был сугубо прагматическим, и даже азарт, который Джеймс ощущал при этом, касался не самой игры, а лишь её результатов. Значение имело только, выиграет его ставка или нет. 

Последние шесть лет он жил ставками на спорт. Можно сказать, его основная и единственная работа. Он так и представлялся, когда его спрашивали, чем он занимается: профессиональный игрок, делаю ставки на спорт. «Ты увлекаешься спортом?» — следовал вопрос. «Немного да», — отвечал он, устав объяснять.

Началось всё ещё в Ванкувере, где он обосновался с Мишель, с которой познакомился в Чили на каникулах. Они оказались в одном хостеле, гуляли по Сантьяго. Быстро выяснили, что оба живут в Ванкувере, договорились встретиться после возвращения. На отдыхе так и остались друзьями, а вернувшись в Канаду, начали встречаться и почти сразу съехались. Точнее, Джеймс переехал в её квартиру. Мишель была на девять лет старше, работала клерком в банке и снимала небольшую квартирку, где жила с чёрно-белым котом. Это была первая девушка, с которой он решил попробовать совместную жизнь. Сам он тогда собирался устраиваться в одну из лабораторий при факультете социальной психологии Университета Британской Колумбии и выбирал между той, что занималась изучением сексуальности и сексуального благополучия, и той, которая была посвящена эмоциям и личности. 

На одной из тусовок, куда он любил заглянуть в выходные, разговор зашёл о том, как кто-то из знакомых вдруг сделал неплохие деньги на спортивных ставках. Джеймс посмеялся над сплетней. Все знают, что игровой бизнес — разводка для лохов. «Да нет, там есть система, ничего сложного, надо вникнуть», — уверял его знакомый, пока они раскуривали косяк на заднем дворе, чуть в стороне ото всех. Джеймс слушал с сомнением: «Всё это звучит слишком просто. То, что ты рассказываешь, — выходит, кто угодно может этим заниматься, стоит лишь более-менее разобраться в теме». «Так и есть, — соглашался знакомый, — просто большинство пытается войти в это дело через парадный вход, а это приманка. Тебе кажется, что тебя встречают с распростёртыми объятиями, но дальше прихожей тебя никто не пустит. Надо заходить через чёрный ход». Джеймс попытался расспросить про то, какие факторы надо учитывать: хорошо знать сам вид спорта, игроков, следить за тем, что происходит в команде? Что имело большее значение — кто выйдет на поле, будут ли замены, какие погодные условия в конце концов? Его собеседник только махнул рукой: «И да, и нет. Важно, конечно, но это не главное. Я тебе покажу. Никакой магии тут нет».

Знакомый, как и обещал, показал ему то, что знал, и Джеймс вдруг засел дома, углубившись в изучение нового мира спортивного онлайн-тотализатора. Пробовал по чуть-чуть ставить то там, то здесь. Немного выигрывал и так же немного проигрывал, но чем больше он погружался, тем больше понимал: выиграть — реально. Есть схема. Она не имела никакого отношения к его игровым пристрастиям, за кого он болел, кто являлся хорошим игроком и какие преимущества были у той или иной команды. В сущности, это вообще было не про игру, а про верные алгоритмы действий в самой системе тотализатора, которые ему предстояло освоить. Когда он рискнул поставить больше, чем обычно, и срубил первый большой куш, сердце у него вылетело до небес. Он почувствовал, как пульсирует кровь, вызывая лёгкое головокружение. Захватившая его эйфория была сродни оргазму. 

Он откинулся в кресле, не веря своим глазам. Кот подошёл и потёрся о ногу.

Джеймс посмотрел на него:

— Кажется, мы нашли золотую жилу. 

Он рассмеялся. Схватил на руки кота и стиснул изо всех сил. Тот сдавленно мяукнул и поспешил вырваться.

Тогда-то и открылся портал. Дела пошли иначе. Джеймс понял, что хватит осторожно наблюдать, делая случайные ставки. Его действия выстраивались в чёткую систему, и чем более отлаженной она будет, тем выше его шансы. Предвкушение больших денег и того, что они сулили, будоражило. Здравый смысл подсказывал, что не стоит слишком радоваться, нужно воспринимать ситуацию спокойно, ровно, не дать ей поглотить себя. Выбор сделан, и, чтобы не слететь с катушек, он крутил в голове фразу, которая стала для него ежедневной молитвой, волшебным заклинанием от любых слишком больших радостей и слишком больших горестей: Some you win, some you lose — «Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь». Тогда он не задумывался о её почти буддистской природе: не привязывайся, не становись рабом своих промахов и достижений. 

Джеймсу просто нравился такой подход. Он делал его практически неуязвимым и отличал от горе-игроков, которые погружались в игру как в болото и сами не замечали, как начинали катиться под откос. Таких было большинство. Девяносто восемь процентов, кем и жила игровая индустрия. Среди них выделялись две основные группы. Одни играли для удовольствия, для внезапной радости случайного выигрыша. Делали ставки время от времени, под настроение, когда играла любимая команда или когда чутьё (чаще ошибочное) говорило им, что они на пике удачи и могут выиграть. Они никогда не ставили больше, чем могли позволить себе потерять, не вникали глубоко в математику и логистику профессии. Изредка, если повезёт, снимали сливки и радовались моменту. Когда дела шли не очень, быстро проигравшись, выключались из игры. 

Вторая группа состояла из компульсивных игроков. Тех, что оказывались на виду у общества и из-за которых игорный бизнес был запрещён или ограничен во многих странах. Именно компульсивные попадали в зависимость, становились аддиктами. Они теряли всё, спускали деньги, закладывали дома, вгоняли семьи в долги. Их жёны были несчастны, дети вечно плакали из-за домашних скандалов, они задолжали половине света, а порой в своей одержимости доходили до ручки. Они хотели случайных денег жадно и неистово. Ими управлял азарт, а не расчёт. Они были ведомы эмоциями, даже когда утверждали, что придумали стратегию и в этот раз у них всё получится. Они никогда не могли сдержать себя, если удача вдруг улыбалась им, и почти всегда после небольшого выигрыша проигрывались в пух и прах. Большой выигрыш мог вообще свести их с ума. Они плохо вели учёт того, что ставили, понятия не имели о математических моделях и оценке вероятностей и, даже когда пытались разобраться, то без толку — эмоции захлёстывали, а для успеха нужна рассудительность.

Джеймсу казалось, что он смотрит на них всех, сидящих в болоте, сверху.

Джеймс открыл турнирную таблицу. Как и предполагал, на рынке — затишье. На сегодня стоял только бейсбол. Он задумался, стоит ли включиться, сделать пару ставок или оставить всё и насладиться тёплым летним днём. Ещё пара месяцев — и начнётся сезон, и такого выбора у него больше не будет. Все выходные будут проходить за работой. 

Накануне, после встречи с Аней, Джеймс отправился в бар, где его ждала Кристина. Она притворялась, что не ждёт, и болтала с барменом, но он видел, что Кристина дожидается именно его. Сначала они пили в баре, потом она потянула его в караоке. Там они встретили её друзей, которые собирались уходить и позвали их с собой в какой-то клуб с техно-музыкой. Он запомнил только Спас на Крови, промелькнувший в ночном сумраке, и потом огромный двор с раздолбанным асфальтом. Несколько арок и неизвестно куда ведущие проходы. Во дворе тусовались парни и девушки, из нескольких дверей доносилась музыка. Они нырнули в одну дверь, попали к гардеробу, прошли дальше по тёмному коридору. И Джеймс словно снова оказался в Берлине. Фанаты техно и рейва с сумрачными, отрешёнными лицами двигались на танцполе. Свет прожектора мигал и выхватывал из темноты резкие нечеловеческие движения. Биты сотрясали стены и его тело. Оглянулся — Кристина уже танцевала рядом. Потом пропала. Ему показалось, что её не было вечность, он пошёл к бару взять рома с колой. Кинул ей несколько сообщений, но они остались непрочитанными. Голова гудела, он оглядывался по сторонам, силясь решить, оставаться ли ему, и уже начал подумывать уйти, как она появилась перед ним. Они тут же начали целоваться, а когда Кристина чуть отстранилась, чтобы сделать глоток отставленного впопыхах в сторону коктейля, ему одновременно захотелось оказаться с ней дома, сорвать с неё кофту и джинсы и вместе с тем исчезнуть, никогда её больше не видеть, чтобы она нигде и никогда не могла его найти.

Он стряхнул с себя наваждение, заглянул в телефон — было уже начало четвёртого — и вдруг решил, что слишком много думает, хотя и пьян: зачем такие сложности, сейчас лето, работы нет, он свободен, жизнь в самом разгаре, он в новом городе и Кристину знает уже почти неделю…

— Поехали ко мне? — сказал он.

На улице совсем рассвело. Двор выглядел ещё более изношенным, чем пару часов назад.

Дома они не спали до шести утра. У него открылось второе дыхание, а Кристина словно вообще не уставала. Казалось, она может продолжать сутки напролёт. Когда он кончил, то откинулся на подушку и моментально вырубился. 

Очнулся, когда почувствовал, что кто-то трясёт его за плечо. Голова гудела. Мерзкий привкус во рту. Приоткрыл глаза. Кристина стояла над ним, застёгивая лифчик, за окном светило солнце. 

— Иди ко мне, — сказал он, не двигаясь с места.

— Я с тобой на работу опоздала. 

— Может, не пойдёшь?

— Не пойду? Ха! Чтобы меня уволили? Ты моего шефа не знаешь.

— Чтобы уволили — не надо. Увидимся ближе к выходным?

— Давай.

И она исчезла. Джеймс провалился обратно в сон и проснулся только в начале первого. 

 

 

Глава 2

 

На мониторе компьютера Сэм казался строгим и собранным. Перед Джеймсом маячила его голова с коротко стриженным ёжиком тёмных волос и очки в чёрной оправе. Ни дать ни взять офисный клерк. Впечатление нарушала только палка колбасы, которая свисала у него из-за спины, откуда-то сверху: верёвка уходила за пределы экрана. Время от времени она слегка покачивалась, видимо, от сквозняка.

— Что это у тебя там? — спросил Джеймс.

— Сальчичон, купил на рынке, — очень серьёзно ответил Сэм.

Джеймс хотел пошутить, но Сэм явно был не из тех, кто мог бы по достоинству оценить отсылки к Фрейду. 

Сэму предстояло найти новых людей и открыть на них аккаунты на букмекерских сайтах. 

Собственно, они созвонились, чтобы обсудить, что нового, но сейчас Джеймс выслушивал, как тяжело живётся Сэму в Мексике. Каждый раз происходило одно и то же. Стандартная часть программы. Прежде чем перейти к делам, Джеймс минут пять или десять работал психологом для Сэма. Он принимал эту роль: Сэм ему нужен был довольным и трудоспособным, приходилось выслушивать его нытьё. Вот и сейчас Джеймс терпеливо внимал, какая стоит невыносимая жара, и скука, и задолбали мексиканцы со своими «буэносдиасами», и толст