НЕЖНАЯ КОЖА КУЛИС Роман-театр Книга I. ЖЕНЩИНА И …

Фрагмент части I-й

… И ЩЕН

Женщина медленно и бесцельно брела по городу.

Узкими улочками, тесными дворами, заброшенным парком.

По тротуарам, покрытым лужами, полустёртым “зебрам” переходов, набухшим водой песчаным садовым дорожкам.

Шуршали колёса проезжающих мимо машин. Гремела собачья цепь в промокшей будке. Тренькал звонком укутанный в полиэтилен велосипедист.

Это тоскливое скольжение Женщины сквозь неясные блики и звуки осени, сопровождал скучный, как метроном, стук её каблуков.

Ни промозглый дождь, ни порывы пронизывающего насквозь ветра, бьющего по сапогам скользкими опавшими листьями – ничто не вызывало на её лице какого-либо выражения. Всё в ней отупело, замкнулось.

Она не была ни жительницей этого города, ни его гостьей. Никто её здесь не знал, и она никого не знала. Утренний поезд привёз её сюда, а ночной, может статься, увезёт.

Уже несколько лет что-то гнало эту Женщину по стране из одного населённого пункта в другой. В каждом из них она устраивалась на работу, но вскоре  увольнялась  и  опять уезжала  неведомо куда.

И никто из её часто сменявшихся сослуживцев и неблизких знакомых не имел ни малейшего понятия не только о её прошлом, но и о настоящем.

А в своё будущее она и сама смотрела с тем выражением лица, с каким обычно разглядывают старые обои…

Изнурительное кружение Женщины по городу неожиданно прервалось. Её взгляд, скользивший по грязно-жёлтым листьям, споткнулся о чьи-то ноги в растоптанных ботинках и чуть не до колена мокрых брюках.

Подняв глаза, в которых бодрости и веселья было не больше, чем в этой погоде, Женщина увидела, что  находится около старинного особняка.

Небритый человек перед ней еле удерживал над головой сломанный и потому постоянно выворачиваемый ветром наизнанку зонтик. Он недовольно переспросил Женщину:

– Ну, чё ты вылупилась? Берёшь?..

Красивое сине-белое здание оказалось местным городским театром.

Кивнув мокрому человеку, Женщина расплатилась за билет и направилась к входу.

По обе стороны от двери ярко светились два внушительных деревянных короба с репертуаром театра под стёклами: в левом – на текущую неделю, в правом – большая афиша с крупно черневшим названием спектакля:

ЩЕН.

Шрифтом поменьше обозначался жанр:

Макеты с выставки  времён Застоя и Запоя

И всё перечёркивала красная диагональ:

Премьера!

До начала спектакля оставалось, по-видимому, совсем немного времени, так как гардероб был уже забит пальто, плащами, зонтиками…

– Скорей, скорей, гражданочка! Опаздываете, – пожурил Женщину сухопарый старичок-гардеробщик.

Она поднялась по мраморной лестнице во второй этаж. Зрительское фойе, уже опустевшее, было очень красивым: тёмный паркет, лепнина, изразцовые печки в углах маленьких зальчиков, резные кресла и банкетки. Мягким тёплым светом лучились люстры. Но вот и они погасли, а Женщину вновь поторопили капельдинеры:

– Заходим, женщина, заходим …

В зрительном зале уже стихал гул публики и вот-вот должен был начаться спектакль.

Держа в руках билет и сумочку, Женщина пробралась к единственному свободному месту в центре партера.

В это время тяжёлый, расшитый золотом занавес уже распахивался, скользя бахромой по авансцене, но свет в зале пока ешё не убирали.

Около своего места Женщина повернулась, чтобы сесть в кресло, но взглянув мельком на сцену, вдруг замерла. Рука её взлетела к виску, голова резко дёрнулась, сумка с шумом упала на пол между рядами. Нелепой фигурой с побелевшим лицом,она застыла посреди зала…

Из кресла, стоящего на авансцене у правого портала, поднялся мужчина в тёмном костюме и, показав  на декорации, спросил Женщину:

– Это ваша комната?

Голова Женщины вновь дернулась, похоже, что она кивнула…

И вдруг глухой, нечленораздельный возглас, почти вой, вырвался из её горла. Она съёжилась, поспешно нагнулась, подхватила упавшую сумку и стала выбираться из переплетения зрительских ног, взглядов, ухмылок и шепотков:

– Артистка… подставная…

– Не узнали что ли – Мамандальская!..

– Да, прямо! Это новенькая, к ихнему художнику приехала, вроде, как жена.

– Я вам говорю – Мамандальская это, только в гриме.

– Правильно. А новая у них – жена режиссёра, тоже нового.

– Старый-то совсем спился.

– И этот сопьётся. Со временем.

– Ну, чего вы сразу? Может, и пронесёт. Говорят, он современный, андердауном увлекается…

Вот, наконец, и спасительный для Женщины проход между рядами, но в спину ей вновь прозвучал со сцены низкий голос Мужчины, мягко, но настойчиво.

– Остановитесь. Прошу вас.

Она замерла в проходе между рядами, уткнувшись взглядом в узор ковровой дорожки.

– Очень прошу вас… поднимитесь на сцену.

Женщина вскинула голову и, щурясь, оглядела притихший зал. Затем повернулась, подошла к рампе и легко поднялась по ступеням на сцену. Чуть помедлила, но повинуясь жесту Мужчины, села в то же кресло у портала.

Зал и сцена резко погрузились в темноту.

И – в историю Женщины… 

1

Тот же Мужской голос, только уже записанный на плёнку, как голос «От автора», произнёс в темноте:

– Женщина медленно и бесцельно брела сквозь осень по Городу...

И далее – всё то, что вы уже прочли в самом начале.

И пока в зрительном зале звучало это осеннее описание провинциального городка, на сцене медленно набирался свет. Там было ещё очень раннее утро, поэтому рассмотреть подробно комнату Женщины пока не получалось – одни сумеречные очертания…

Загремел телефон. Не в самой комнате, а в коридоре, рядом с дверью. В паузе между звонками где-то вдалеке щёлкнул английский замок и оттуда же донёсся скрип открываемой двери. Шарканье домашних тапок приблизилось к телефону. Трубка снялась с рычага. После сипло-хриплого “Алё…” раздался оглушительный стук в дверь комнаты.

На сцене чуть посветлело.

Узкая комната втиснулась между давно не крашеной дверью в глубине и большим рассохшимся окном у авансцены. Они уже много лет смотрели друг на друга издали.

Ещё один сильный дополнительный удар в дверь и вместе с ним “окно” комнаты поплыло на тросиках вверх и исчезло за “арлекином” в темноте колосников, оставив на авансцене посеребрённые рёбра чугунной батареи.

Тапки поволоклись по коридору в обратном направлении.

Скрипнула дверь. Щелкнул замок. Тишина.

В комнате стало ещё светлее.

У двери, в правом от зрителя углу, стоял двустворчатый платяной шкаф с чемоданом наверху. К нему примкнула изголовьем узкая лежанка, в ногах которой примостились невысокий пуф и столик с небольшим трельяжем и многократно повторённым в зеркалах обилием косметики.

По другую от двери сторону висела на вешалке верхняя женская одежда. А дальше вдоль левой стены – квадратный стол с внушительной стопой книг, тетрадей и папок на углу, два стула и тумбочка с допотопным телевизором.

Перед лежанкой ‒ коврик, над лежанкой – репродуктор, на самой лежанке – тело, накрытое одеялом с головой.

Вот и всё, что было в этой продолговатой комнате…

Откинув с головы одеяло, тело некоторое время не двигалось, лёжа на спине – будто пыталось восстановить в комнате тишину. Мягко сев, оно вслепую нашарило ногами тапки, и тихо вышло в коридор к телефону.

На сцене – уже совсем светло.

Будильник на полу у кровати зазвенел самой отвратительной из всех возможных трелей.

В комнату, держа в руках аппарат и трубку, тут же вернулась Женщина, лицо которой теперь можно было рассмотреть и узнать, правда, скинув лет… несколько. Она споткнулась о коврик, потеряла тапок, ударила босой ногой по кнопке будильника и с размаху плюхнулась на кровать.

– Алё? Кто? А-а, это ты. Который час?.. Спасибо, Тóнюшка… Угу. Всё, проснулась. А вы, что – ещё не ложились?.. Да нет, я спрашиваю, совсем не спали?.. Сумасшедшие. Я? Нет, я одна. Тоня, ты же знаешь. Почему – вру? Феликс? Проводил, конечно. Он поймал машину, довёз меня. Сам сразу домой поехал, не выходя. Сказал – домой… Откуда  я знаю, почему. Он? Да, прилично. Нет, меня просто в машине укачало. Подожди, форточку закрою…

Женщина подошла к батарее и протянула руку к “форточке”, но в этот момент репродуктор, включённый на полную мощность, извергнул из себя первый аккорд гимна… 

Женщина отреагировала не сразу – сначала замерла у “окна” с вытянутой вверх рукой, потом вернулась к кровати, некоторое время пристально смотрела на радио и наконец повернула ручку громкости так, как будто кого-то задушила. И снова забралась под одеяло.

– Алё… Всё в порядке, это меня страна будила… Нет, передумала – душно  будет. Не замёрзну, я прикрылась. Ну что ты, нет, уже не усну. Кофту? Ладно, сегодня надену – покажу, увидишь. Ночью довязала, когда приехала. Да быстро как-то, даже не заметила… Нет, Тóнюшка, я помню, возьму… Да вон он, твой зонтик, на шкафу висит. Вечером? Придумаем что-нибудь, там видно будет. Ну, пока, Тонюш. Да. Всё,  пока…

Женщина пружинисто поднялась, оставив телефон на кровати. Машинально достала из шкафа пёстренький халат. Постояла, вслушиваясь в тишину, и на ходу всовывая руки в рукава, вышла из комнаты.

Но не тут-то было.

– Доброе утро, товарищи!

В пыльных недрах замысловатых сплетений древних проводков бабушкиного репродуктора что-то перемкнуло, и со стены комнаты городское радиовещание снова децибельно поприветствовало своих горожан:

– Сегодня вторник, двадцать девятое октября. Местное время – шесть часов утра. В эфире – последние  известия…

Женщина вернулась в комнату уже с зубной щёткой во рту. Потянув за шнур, она выдернула штепсель репродуктора из розетки, но потом, постояв и повертев его в руках, снова воткнула обратно, предварительно снова убавив громкость.

Но теперь пришла очередь следующего телефонного звонка. Она сняла трубку.

– Фффа-ф! Шша-ш! – вынула щётку изо рта. – Сейчас, подожди!

Уронила трубку на кровать, вышла.

– На полях области… – мягко продолжало радио.

Женщина возвратилась к ожидавшей её трубке:

– Привет, Гера, ты что, в ночь работаешь?.. Чувствую себя хорошо, а что случилось, Гера?.. Что? Какой паренёк?.. Гера, перестань, на кой ляд он мне нужен?.. Вот, видишь, он и тебе не нужен, так в чём дело?.. Ну, если земляк, тогда конечно, только ведь он не мой земляк. Насколько мне известно, мы с тобой из разных волостей… Сколько?! Недельку… Так. Герочка, в моей комнате кроме меня никто не ночует, и ты об этом знаешь, кажется, лучше всех… Что тебе делать? Отвези его к себе… Правильно, у Лары  последние  дни голова болит, а у меня такого места, чтоб болеть, нет!.. – Женщине вдруг надоело спорить, и она неожиданно согласилась. – Ладно, вези. Завтра утром я его вышвырну… Не “там посмотрим”, а я сказала – вышвырну… Не зли меня. Всё, не мешай, – она быстро нажала пальцем на кнопку и уже потом положила трубку.

– Шесть часов десять минут, местное время. Утренний концерт. В программе – музыка к кинофильмам…

Женщина чуть прибавила звук и вышла из комнаты, взяв со стола поднос с принадлежностями для варки кофе. И тут же вернулась обратно. Швырнув на стол пустую коробку спичек, она достала из-за шкафа электроплитку. Приладила её на деревянную скамеечку и включила… Поставила вариться кофе… Взглянув на часы, набрала номер:

– Доброе утро. Простите, Валерия Викторовича можно?.. Ой, извините, пожалу… –  она поспешно положила трубку, – …ста.

– Утренний концерт окончен, – вскоре “обрадовал” её репродуктор.

– Ещё нет. – Женщина продолжала сопротивляться.

Снова выдернув шнур радио, она включила теперь телевизор. А пока тот нагревался, стояла, задумавшись, у “окна”. Когда из телевизора донеслось шипенье, она переключила канал и из ящика ешё один приятный голос возвестил:

– На “Маяке” – музыка к кинофильмам.

– Вот так… – отметила Женщина с победной интонацией.

Кофе подошёл. Заварив внушительную чашку, она стала пить его медленно, неторопливо, под  музыку. Потом перешла с блюдцем к туалетному столику, включила лампу на трельяже и начала краситься…

2

Со двора донёсся скрип тормозов, хлопок автомобильной дверцы и звонкие цокания мужских подковок об асфльт.

– “Земляк”… Вот паразит…

Женщина вздохнула и собралась идти открывать входную дверь, но, услышав, что её открыли ключом, удивилась и медленно опустилась на пуф обратно. В комнату постучали. Она не ответила. Дверь чуть приоткрылась, и Герка вошёл как-то боком, плечом вперёд.

– Чем ты открыл?

– Я?.. – вопрос застиг его врасплох.

– Да, ты.

Конец фрагмента.

 

Фрагмент части II-й

… И АЛЕКСЕИ

Где же актёр, игравший Щена?

Его нет. Он действительно умер.

Хотя, в некоторых актёрских курилках поговаривают, что…

 

Улицы, маршруты и дома другого Города.

Это не те, что смотрели с открыток на приезжих, как намазанные проститутки – холодно и плотоядно.

Это и не те его маршруты, что завернулись в паутину скуки и безразличия, в суетливую повседневность и тупую привычку.

Истинные лица этих прекрасных каменных творений, их тайная недоброжелательность и изуверская жестокость, были знакомы лишь тем многим несчастным, с кем они вели свою трёхсотлетнюю войну на приживаемость друг к другу…

И опять звучал-бродил по утреннему Городу этот низкий Мужской голос. Только теперь уже под стук собственных каблуков. Так – про «собственные каблуки», – когда-то говаривали в старых театральных труппах в случае, если артист уходил со сцены не под «гром аплодисментов». Н-да, весёленькое выплыло сравненьице: не успел ещё даже занавес открыть в этой новой истории, и нá тебе! Не накаркать бы… Ну, ладно, начал говорить Мужским голосом, так не суетись, работай: пиши-сочиняй дальше!..

1

Как и той Женщине, мне всегда нравилось подолгу бесцельно бродить по городу.

Дождя хоть и не было, но его моросящее присутствие постоянно ощущалось. То ли он только-только прервался, то ли вот-вот опять зашуршит, захнычет. Потому и утро казалось хмурым и тоскливым…

А вот и дотопал.

На небольшом отрезке одной из улиц образовалось уже совсем оригинальное соседство…

Сначала мимо проплыли окна дома, на первом этажа которого располагался детский сад. За чисто вымытыми стёклами, разметавшись в тепле крохотных раскладушек, спали смешные краснощёкие карапузы…

Улыбку умиления тут же согнала бы с любого лица вывеска на парадном крыльце следующего строения: «Бюро похорон».

За печальным ведомством следовали фасады двух серых каменных особняков. Они стояли друг напротив друга по обе стороны улицы. Их издавна оккупировало театральное ученичество. В одном из этих зданий восторженные школяры постигали азы лицедейства, а в том, что напротив, юные притворщики постарше уже впервые обжигались о скену: афиша у входа скликала пап-мам, родственников и друзей-знакомых на их опус №1 – премьеру дипломного спектакля с каким-нибудь оксюморонным^[1] названием: «Маленькие трагедии» или «Вишнёвый сад».

Дальше по улице выстроился целый ряд хватких капканов для мужских слабостей: «Рюмочная» с килечными бутербродами, распивочная «Кофейня» и два крохотных подвальчика: «Вина» и «Закусочная».

За ними, укоренясь прямо посреди газона сторожевой башней, страждущих встречало самое «святое»: коренастое строение круглосуточного пивного ларька.

Тех же упрямцев-эстетов, кто побеждал сии искушения, подло караулило секретно передаваемое устное сообщение о наличии неподалёку небольшого предприятии по розливу коньяка, за совсем  смешные деньги через забор…

Завершала улицу церковь с колокольней…

Тёмная арка напротив церкви насквозь пронизывала первый этаж жилого каменного дома постройки ХIХ века.

До сего дня ноги обычно сами знали, куда им идти, но вот кто и зачем свернул их с прямого пути в эту арку, – ума не приложу. Передвигаться под её сводами можно было лишь, прыгая по осколкам кирпичей и оглушительно булькая чёрными досками, полузатопленным в громадной луже, из которой вели две разбитые автомобильные колеи. Колеи эти обрывались в глубине глухого внутреннего дворика у обитой листовым железом дверцы с начертаным на ней мелом предупреждением: “медвытрезвитель”…

Ну, вот тебе нá…

На клочьях жухлой травы притулилось единственное украшение невеселого дворика – покосившиеся детские качели…

Из арки налево – подъезд дома. Можно отодвинуть в сторону еле держащуюся часть парадной двери, впрочем, можно было и не рисковать, тем более что места для прохода и так вполне достаточно…

Кто-нибудь знает, чего нас туда понесло?..

Отшлифованные подошвами волнистые края лестницы… Тускло поблескивавшие кое-где металлические шарики креплений широких лестничных маршей. Запылённые стены, которые когда-то, вероятно, украшала замысловатая лепка, были уже сильно облуплены, а местами сбиты до кирпича…

Один марш, другой… Дверь в квартиру второго этажа заколочена крестом досок.

Третий, четвертый… Те же осколки лепнины и обвалившаяся штукатурка, свисающие лохмотья проводки да стертый мрамор под ногами.

Входная дверь в квартиру на третьем этаже уже без креста. С её наружной стороны кто-то приделал, непонятно зачем, массивную металлическую задвижку.

Рука, так же, как и ноги, проявила абсолютную самостоятельность: никого наверху не спросясь, открыла дверь и завела в большую прихожую.

Над черной со сбитой эмалью раковиной умывальника, неестественно выгнув шею и шморгая изредка носом, склонил свою унылую голову медный водопроводный кран.

Тёмная ободранная дверь в углу, судя по доносящимся всхлипам бочка, вела в туалет.

Неожиданно перед глазами прямо напротив возникла белая дверь, непонятно почему проявившаяся в самую последнюю очередь. Она была высока и внушительна, из двух створок и с остатками декора. Будто кто подсказывал: туда соваться пока ещё рано.

Около белой двери слева – проём в коридор, с льющимся из него в прихожую снопом света. Одна стена узкого коридора была залеплена старыми пожелтевшими обоями, другая тоскливо смотрела двумя глазами низких окошек на скрипучие качельки во дворе…

Из коридора вели два пути: к коричневой двери и к картонной…

Вот теперь – стоп! Тут необходимо отдышаться. Чутьё, какой-то внутренний «нюх» и знакомое ощущение прохлады в области диафрагмы подсказывают, что вот за этой-то картонной дверью и находится начало новой истории…

Итак, после знакомства со всеми дверями квартиры – входной, белой, коричневой и картонной  – неуёмная рука открыла последнюю…

Комнатёнка была невелика, поэтому за ней и закрепилось впоследствии название каморка. Тусклый свет просачивался в неё сквозь ещё одну пару пыльных окошек и ложился серыми пятнами на крашенный облупленный пол. Обои те же, что и в коридоре, но наклеены, видимо, совсем недавно. В одном из углов стоял небольшой, но крепкий и на вид тяжёлый стол, похожий на кухонный. В другом углу, напротив…

Вот, собственно, и все, что мечталось сказать Мужскому голосу перед тем, как невидимый занавес распахнулся бы где-нибудь в беззвучной темноте, а неведомая сцена снова залилась бы вся волшебным светом прожекторов. И началось бы на ней первое действие спектакля под самым ехидным названием:

МОЖЕТ БЫТЬ, И ТАЛАНТ…

В другом углу каморки темнел на полу кусок жести, оставшийся от некогда существовавшей в этом месте голландской печи. На нём, скорчившись от утреннего холода, под зимним пальто со свалявшимся меховым воротником и поношенной заячьей шапкой в головах, спал молодой мужчина.

В прихожей к гулким синкопам джазового дуэта «кран–бачок» присоединилась белая дверь. Раздался мягкий щелчок её замка и лёгкий скрип петель – створка приоткрылась и выпустила из комнаты молодую девушку с густой шапкой тёмных волос, красивую и кареглазую. Оставив белую дверь открытой, она покинула квартиру и спустилась по лестнице. Там, откуда красавица вышла, было просторно и светло – два высоких окна выходили на улицу, на противоположной стороне которой виднелись колокольня и часть церкви. Между окнами на табурете стоял баян. К одному из окон придвинулась закутанная в одеяло невысокая юношеская фигура и долго, пока белая дверь не скрыла её, смотрела вниз на улицу…

Молодой мужчина в каморке проснулся. Ёжась от холода, он, виртуозно управляясь двумя спичками, прижёг короткий окурок, который с трудом выудил из служившей пепельницей консервной банки, и покинул комнату…

Где-то внизу раздался глухой шум, похожий на звук растаскивания  какого-то завала и вскоре мужчина вернулся, с трудом неся на себе две больших чертёжных доски и некое подобие козел. Не передыхая, он начал мастерить в углу своей каморки нечто, напоминающее кровать-топчан-лежак… Закончив, лёг, обнаружил за ухом целую сигарету, которую, видно стрельнул на улице, прикурил, несколько раз глубоко затянулся, каждый раз задыхаясь, потом поднялся, встряхнул пальто и шапку, надел и вышел…

Со стороны улицы послышался колокольный звон…

2

Звонкое цоканье женских каблуков на лестнице предваряло появление нового персонажа женского рода. Так и случилось: молодая особа в ярком плаще и большой красной сумкой через плечо остановилась перед входной дверью и решительно постучала рукой в красной перчатке.

Из комнаты за белой дверью стремительно выбежал улыбающийся Юноша и распахнул входную дверь. Увидев Женщину, он вяло повернулся и удалился обратно.

Осторожно передвигаясь по квартире, Женщина добралась до коричневой двери. Постучала. Не дождавшись ответа, открыла её на себя и тотчас отшатнулась: на пороге, глядя ей прямо в лицо, стоял старик с большой лысой головой, испитой багровой физиономией и красными руками и веками. Женщина отступила назад, толкнулась спиной в противоположную (картонную) дверь и попала в каморку. Оглядевшись, она расстелила на чертежных досках газету, и только присела на это сооружение, как в дверь просунулась лысая голова старика с красными веками. Он дышал носом, мерно и громко. Женщина замерла. Старик внёс в каморку стул и большую коробку шахмат. Он сел удобно на стул и, с грохотом высыпав фигуры на доски топчана рядом с Женщиной, начал молча расставлять их. Закончив, протянул Женщине красные кулаки с зажатыми в них пешками и произнёс:   

– Эта-эта?

– Кто вы? – еле выговорила перепуганная Женщина.

Старик вернул пешки на места, повернул доску белыми фигурами к себе и, протянув руку для пожатия, представился.

– Лёха.

Но Женщина не ответила. Тогда Лёха пожал рукой воздух, достал из кармана кошелёк, выудил оттуда мятый рубль и положил под шахматную доску. Сделал ход.

– Давай.

– Я н-не умею, – забормотала Женщина, – то есть, плохо играю… Н-нет, не  умею… вообще… совершенно…

Лёха достал второй рубль, положил туда же, под доску с её стороны и сделал ответный ход чёрными. Дальше его ходы за двоих последовали с молниеносной быстротой. Сидящая напротив Женщина, похоже, перестала его интересовать. И оттого осмелела и задала вопрос:

– Это для удовольствия выиграть рубль у самого себя? А если проиграете?

– Заберешь ты, – с готовностью тут же ответил Лёха, не прерывая стремительных взмахов своих рук над доской. – У тебя будет два рубля. Один отдашь – должок. Пришла без рубля – уйдешь с рублем. А я за тебя поиграю.

– За меня никто и никогда не играет, – несколько вызывающим тоном отозвалась Женщина.

– Это ты так думаешь, – безапелляционно заявил Лёха.

– Кто-то думает по-другому? – Женщина не снижала тона.

– Да все думают по-другому, – загадочно ответил старик. – Все остальные.

– Что думают остальные, мне безразлично, а что думают мои знакомые, вы знать не можете, – отрезала она.

– Мне не надо знакомых, – хмыкнул Лёха. – Достаточно одного.

Всё это время Женщина не отрывала глаз от доски, но сейчас она оглядела каморку каким-то другим взглядом и неуверенно спросила:

– Он действительно здесь живет, или я, все-таки, не туда  забрела?

– А ты разве не собираешься здесь жить?

– У меня есть свой дом.

– То-то и оно.

– Что-что?

– Я говорю: у тебя есть свой дом, – руки Лёхи зависли в воздухе, и он поднял глаза на Женщину. – Этот.

Женщина рассмеялась, но тихо:

– Ну-у, не-ет…

Лёха довольно долго молча смотрел ей в лицо, затем одной рукой поднял доску, другой, скомкав, забрал рубли и хрипло прокричал:

 – Да-а!

Резво встал, открыл ногой картонную дверь и добавил:

– Этот!

Затем вышел из каморки и скрылся у себя за коричневой дверью.

Женщина сняла плащ и осторожно вышла из комнаты.

Конец фрагмента.

 

Фрагмент части III-й

… И ЩУКА

Какое сегодня число!..

Серое пасмурное небо отражалось в реке и заражало её своим настроением.

А вот откуда снова звучал Мужской голос, пока определить было невозможно:

– Прошло много лет. Нам осталось встретиться в последний раз. Конечно, это не означает, что в финале ожидается смерть автора, то есть, моя. Или зрителя, то есть, ваша. Во всяком случае, такое не запланировано. Но, похоже, это действительно наша последняя встреча с вами. И, наверное, именно поэтому нет ни малейшего желания что-либо запутывать и усложнять. Все очень просто… Мы находимся на дне небольшой, но довольно глубокой реки Sventoji, что на нашем с вами языке звучит как “Швентóйи”, а в переводе с литовского языка означает – Святая. Вода тут у нас достаточно прозрачна, поэтому наверху всё хорошо видно…

Голос умолк. Картинка серого неба с пасмурной рекой дрогнула и, судорожно моргнув, тоже исчезла с большого экрана – контур его расцарапанного лица еле угадывался в таинственном сумраке просмотрового кинозала. Пауза оказалась как всегда короткой, кино не терпит долгих затемнений, и скрипучее гусиное перо стало выписывать на мерцающем полотне экрана название фильма:

ЩУКА.

Титр, сначала крохотный, разросся чуть ли не во весь экран и осветил лица сидевших в просмотровом зале. Там были все: ˮТонькаˮ с девушкой ˮКатейˮ и ˮГеркаˮ с ˮЛарисойˮ. Пианист ˮВасилий Сергеевичˮ с ˮАриной Валерьевнойˮ. И все четверо ˮАлексеевˮ с ˮМикойˮ, ˮЕгоровнойˮ и ˮПомещикомˮ. На последних рядах притаились персонажи, ˮСгоревшие на пожареˮ вместе со всей остальной массовкой. Отсутствовали только ˮРексˮ и ˮДжекˮ, но по вполне уважительной причине – псы участвовали в сложной приграничной войсковой операции по задержанию опасного нарушителя российско-литовской границы. Наверное, ещё кто-то отсутствовал. Или наоборот, всем показалось, что чьё-то лицо мелькнуло в зале, а на самом деле было не так: человек был на какой-нибудь другой съёмке, или вообще умер. Кстати, перед началом просмотра никто никого из ушедших вставанием не поминал. Режиссёр фильма, будучи сам покойником со стажем, этого не любил. Ему всегда казалось, что когда люди встают в едином порыве, то ещё немного и они вскинут руку и чего-нибудь про кого-нибудь крикнут. Всех этих господ, как здравствовавших, так и прятавшихся тенями в погасших люстрах или в складках портьер, сюда пригласил автор романа, который вы сейчас читаете. Он сделал это с единственной целью: общими усилиями выкарабкаться и закончить историю Женщины и ...

А вот она сама, кстати, точно не пришла…

Всё, всё – смотрим, титры закончились…

1

Симпатичная усадебка прилепилась к одному из берегов Швентойи. Одноэтажный хозяйский дом плотно окружён небольшим цветущим фруктовым садом, а чуть поодаль, ближе к реке, стояла почти игрушечная летняя кухня с крохотной жилой комнатёнкой.

Там, у них наверху было довольно пасмурно и по поверхности воды, как по крыше, монотонно сеял мелкий дождь… Около дома на скамейке молча сидели старики-хозяева; их ноги укрывал широкий тёплый плед, а над головами нависал большой черный зонт-автомат, который держала старушка. Её супруг, откинув голову и прикрыв глаза, поглаживал ладонью сухой морщинистой руки кожаный переплет толстой рукописи, лежавшей у него на коленях.

У самого берега в кустах выросла тёмная фигура – человек в брезентовом плаще с капюшоном на голове поднялся с земли и, держа в руках потрепанную хозяйственную сумку и бамбуковую удочку, неторопливо побрёл через сад к дому. Проходя мимо, он молча раскланялся со стариками. Те церемонно ответили ему тем же и проводили глазами до дверей летней кухни

Негромкий разговор стариков доносился сквозь толщу воды, тягуче скатывавшейся по руслу реки, до самого её дна, откуда мы за всем этим и наблюдали. Говорили они, конечно, на своём родном, литовском:

– Ну, что же ты замолчал? Ты устал?

– Нет.

– Замерз?

– Нет…

Старичок отложил рукопись на скамью:

– Что ты о них думаешь?

– О жильцах? Милые люди. Особенно она. Очень заботлива.

– Он уже несколько дней возвращается без рыбы. Что случилось с нашей Швентойи? Куда девалась вся рыба?

– Никуда она не девалась. Наверное, он просто не очень хорошо умеет её ловить. Или не хочет. Бывает такое.

– Зачем тогда ходит с удочкой, раздражает рыбу? Странно. И всё время молчит. Она тебе ничего не говорила, может быть, он немой?

– Если бы он был немым, он бы объяснялся руками. Хотя бы с ней. Да нет, он наверняка просто не знает языка.

Старичок возвращает рукопись себе на колени. На её кожаной обложке тиснёная русская буква: «Щ».

– На чём я там остановился?

– Она кричит: “Какое сегодня число?”

– Да…

Старичок открыл рукопись, перелистнул толстые страницы…

– Во-от. “Какое сегодня число?!”

Голоса стариков совсем стихли за шелестом дождя. Он добросовестно зачастил по “крыше” реки, покрыл ее всю мелкой рябью, и берега растворились в этой пелене вместе с домом, садом, кухонькой и голосом старика…

2

Неожиданно рядом кто-то шумно вздохнул. Толстое затонувшее бревно,  лежавшее неподалеку и почти погрузившееся в темно-зеленый ил, оказалось огромной, почти шестиметровой щукой.

Рыба приоткрыла глаза и, ещё раз тяжело вздохнув, заговорила.

Её непривычно громкий здесь, в этой толще воды скрипучий голос продолжил прервавшееся чтение старичком рукописи в кожаном переплете:

– Да, она выкрикнула эти самые три слова. Но мне-то показалось со страху, что не она, а я сама завопила на весь наш омут. В глазах так потемнело, что мне показалось, будто над нашей мельницей опять нависла эта проклятая черная туча с севера…

Щука осторожно прикрыла левый глаз, потому что в уголке его вознамерился примоститься на короткий отдых старый водяной ослик. Он путешествовал издалека и из шести пар своих ходильных ног пять уже стёр до невозможности – не пожалеть его было бы немилосердно. А наша Щука была уже дамой в возрасте и оттого весьма чувствительной. Когда ослик, наконец, угнездился и затих, она продолжила:

– Я проводила утопленницу до третьего уступа. Она, правда, чуть было не зацепилась узлом своих роскошных волос за торчавшую там корягу, но я вовремя резко ударила хвостом, струя воды легко перебросила спутанные светлые пряди к другому её виску и она стала погружаться дальше в глубину на