ЧЁРНАЯ ДЫРА

Олегу Зоберну

Альберт глянул во двор с высоты девятого этажа, вспомнил, что сегодня суббота. Потом открыл окно, высунулся по пояс и подумал — неплохо бы полетать. Желание было сильным, даже странное покалывание отдалось в подошвах ног, будто он уже оттолкнулся от безжалостного притяжения и перестал ощущать вес тела.

Надо лишь руки раскинуть и воспарить, чтобы это въявь почувствовать.

Лёгкая тошнота наплыла, как в самолете при наборе высоты. Он прикрыл глаза и внутренним зрением увидел лунный пейзаж. Обратную сторону, невидимую с Земли. Которую знал в мельчайших подробностях.

Так ему казалось.

Кратеры, холмы, горы, присыпанные серой, невесомой пылью. Поверхность планеты была безжалостно изрыта оспой метеоритов из космоса.

Моря с романтическими и простыми названиями — Облаков, Дождей, Паров, Пены и Влажности.

В школе на шкафу стоял глобус Луны. Вспомнил сейчас. Ощутил необыкновенный прилив сил, непередаваемый восторг внутренней, глубинной связи школьного паренька Алика, жившего в детстве на берегу одного из Лунных морей и теперешнего, взрослого мужчины, непонятно как ставшего землянином.

Альберт вздохнул, умерил сердцебиение и вышел.

Двери закрыл на три замка. Плечом надавил, чтобы язычок замка плотно вошел в отверстие. Прошел к лифту, прислушался. Тихо. Лязгнул затвором мусороприёмника. Пакет скользнул по трубе, прошуршал невидимый и бухнул в контейнер внизу.

Потом шёл по разбитой асфальтовой дорожке, представлял, как мягко и невесомо было бы двигаться по воздуху. Не сбивая каблуков, не спотыкаясь.

Дети во дворе давно выросли, песок превратился в утрамбованное покрытие. Сейчас и кайлом вряд ли его смогли бы взрыхлить, что уж про совочек говорить.

На ветхом, почерневшем ограждении песочницы сидели трое мужиков. Задирали головы в небо. Живыми рептилиями шевелились кадыки, с громким клёкотом пили пиво из двухлитровых, коричневых емкостей.

Впервые мужики появились здесь пацанами, сбегали с уроков, курили втихаря. Потом постоянно приходили. Изредка кто-то исчезал на пятнадцать суток, а то и подольше, но потом вновь занимал насиженное место. Словно было определено оно ему раз и навсегда.

Где они ночевали, чем питались? Куда-то расползались ближе к ночи. Семьи, похоже, у них не завелись. Даже зимой они были здесь. Одежда лишь менялась, сезоны чередовались друг за другом, а они, словно приговорённые, тянулись сюда по невидимым магнитным стрелкам, как угри со всех уголков Земли на нерест в Саргассово море. 

Альберт знаком был с ними шапочно, даже имен не знал. Так, примета пейзажа.

Привык, что они здесь в разное время года и погода на их посиделки не влияет. Получали пособие по безработице, позже пенсии им определили, невзрачные, как их существование. Они безропотно к этому относились, не пытаясь что-либо изменить, активно повлиять, видно это их устраивало.

Перебивались изредка разовыми халтурками, чтобы тут же их потратить без всякой фантазии и новизны. Так вот — молча, они курили и могли просиживать здесь грустными, неопрятными птицами по несколько часов кряду.

В чёрных спортивках «Адидас». Лампасы — белая, тройная полоска по бокам.

Молча всматривались в далёкую запредельность, там, где скругляется за домами линия горизонта, ничего, не требуя взамен за своё добровольное свидетельство, не ропща, без попыток перемен.

Тихая форма бытового мужества.

Кивнул, поприветствовал молча, из вежливости, подумал:

— Земля — планета паразитов. Кто-то пытается с этим бороться, других ломает молчаливое упорство бесчисленных, невидимых врагов, люди смиряются, превращаясь в паразитов. Сдаются на милость победителя. Может быть, такие мысли появляются, потому что я — лунянин? По происхождению?

Слово «лунатик» отверг сразу.

Можно было бы прибавить звучное — диалектика, но этого слова в лексиконе производственника Альберта не было, поэтому он подумал: «В человеке много химических элементов, соединений, металлов, а золота — нет. Даже у тех, кому говорят — «золото, ты моё».

Супермаркет высился большой, по правую руку, лёгкий от обилия стекла и нарядный в красивой рекламе, возбуждая вялотекущие грёзы уфологов. Словно опустился только что, инопланетный корабль. Присел ненадолго и тотчас взлетит, полный романтиков, перед встречей со стихией родного неба, пронзительной синевой, пушистыми облаками. Забыв, что он супермаркет, внутри скучные, двуногие и прямоходящие существа в поисках непонятно чего.

Возникало острое желание скорее войти внутрь, пока не улетел чудо-аппарат. Или наоборот, мечталось кому-то улететь поскорее от всего того, что так обрыдло вокруг. Много людей бродило часами, неспешно среди полок, втайне надеясь на то, что старт будет именно сейчас, им несказанно повезёт.

Рядом с супермаркетом сваи разновеликие во множестве наколотили пыхтящей чёрным дымом «бабой», под несколько высоток. И бросили — кризис. Откосы травой поросли. Изумрудно зелёной. Котлованы наполнились до краёв, возник искусственный водоём, камыш густо заколосился по берегам. Озеро называли по-разному, но корень у слов был один. Романтики называли его «Додон-озеро», циники — грубее, потому что по форме оно напоминало в рабочем состоянии резиновый заслон демографическому взрыву.

Когда-то рядом с котлованом стоял большой щит, на котором значилась фамилия начальника участка — Додонов. Время растрепало, выветрило громадьё планов, развеяло цифры объемов, сроков сдачи. Некоторые буквы, целые предложения вылиняли от атмосферных неурядиц. Осталась лишь фамилия, потом пацаны побойчее, придумали свой вариант былинной фамилии, получилось неожиданная топонимика.

Щит высокий, фундамент под ним железобетонный, прочный, как стартовый стол для ракет. 

Так надолго сохранилось и закрепилось в сознание аборигенов это название.

Позже появились легенды о стаях уток, которые прилетают ночью. Садятся под покровом темноты на водную гладь, чтобы отдохнуть во время перелётов по маршруту юг — север и обратно. На лапках заносят в водоёмы рыбью и лягушачью икру. Стаи щук в это время норовят цапнуть за лапы, утащить в темноту глубокого омута и там разделаться. 

Гуляли в разных вариациях рассказы, про некоего удачливого рыбака, который выловил в здешних водах крупного карпа. Повесил его на руль велосипеда, по асфальту волочился толстый хвост пыли.

Правда, расходились во мнениях — одни говорили, что он с «Маскачки», хулиганского Московского района, другие утверждали, что с «Баранки», там, где был клуб автомобилистов.

Очевидцев было много, мнений ещё больше.

— Да толку-то — чуть! — говорили завистники, — он же старый, карп этот, небось, тиной провонял насквозь! В рот не взять!

Пацаны с удочками по бережкам днями напролёт пропадали у воды. Сбивали плоты из подручных средств, выгребали штыковыми лопатами на глубину, наивно, надеясь выловить рыбный крупняк.

В камышах царили лягушки. С рыбой было похуже, но пацаны надежды не теряли, стерегли добычу и ненадёжный рыбацкий фарт.

На брёвнышках и таре громоздились реальные мужики, равнодушные к окружающей разрозненности и призрачному счастью в тёмной глубине, с удочкой в руках.

Выпивали в теньке, наблюдали снисходительно за пацанами.

Блаженствовали, детство вспоминали, собственные рыболовные подвиги. Теперь уже мифические от времени.

Ещё много было разговоров про армию. Кто, как и где «отстрелялся» на срочной службе. Самая памятная полоса в жизни.

Обычно к концу посиделок начинались споры, принципиальные разборки доходили до рукоприкладства, кровавой юшки. Поэтому Альберт сторонился компаний, любил уединиться.

Сборища казались ему собраниями непонятных инопланетян, с неведомой планеты, далёкой от Солнечной системы, притаилась она коварно, за какой-то большой, настоящей и светлой Звездой.

Так туманили его мозг и сбивали с привычных ощущений нечленораздельные вопли пьяниц.

Сейчас он вспомнил многократно озвученное в телике предупреждение о том, чтобы земляне не спешили входить в контакт с пришельцами.

Ускорил шаг, стараясь уйти подальше от опасного места. Туда, где зеленела буйная растительность, тонкие деревца пошли в рост, множили кольца внутри себя. Окрепли, обзавелись собственной тенью, стали небольшим лесочком.

Вроде уже и не город, но на полпути до ближних деревень.

Он покупал пакетик ржавых снетков, пару пива, присаживался на автомобильные покрышки и думал. О разном. Ни о чём конкретно, но обо всём понемногу.

Потом, неприметно, обязательно мысли его плавно перетекали к Луне. Это стало привычным, вполне уживалось в нём.

Приходило умиротворение. Он возвращался домой, грел на плите куриный бульон с разбегами тонких лун на поверхности, оранжевыми шайбами морковки в глубине, отваривал картошечки с кислой капусткой, давил языком редкие ягоды клюквы, жмурился. Разносолов не понимал, не был приучен.

Спал крепко, надышавшись вдосталь — свежим воздухом. Просыпался около трёх часов ночи, лежал с открытыми глазами. Так бывало не всегда, лишь на излёте полнолуния.

В этот раз его место было занято компанией из трех мужчин. Они раскачивались на покрышках, будто медитировали и сосредоточенно курили дешёвые сигаретки. В синих спортивных костюмах «Адидас» с белыми, похожими на лампасы, тройными полосками по бокам. Словно единая команда — в униформе. Некие командно-штабные учения, призванных из запаса переростков.

Рядом из густой поросли травы и кустов торчал ржавый кузов «Запорожца». Бесполезной капсулой некогда спустившейся на край полянки. Стропы растащили ещё раньше.

Стояла в центре компании бутылка водки и литровый пакет молока — на закуску.

Альберт сделал вид, что не заметил сидельцев. Не любил пьяные компании и большие сборища. Сторонился безалаберного панибратства, никчёмной, клятвенной верности дружбе в подпитии.

— Куда же ты топаешь, Альбертик? — спросил Славка, — стрелку набил какой нить тётьке? Счас же, как правильно пишется? «Вкусты» — вместе, «из кустов» — раздельно!

Мужики как по команде заржали, головами покачали. Один смахнул с глаз слезы. Порадовались остроумию собутыльника.

— Схожу... полетаю! — не глядя, махнул рукой в сторону деревьев Альберт — стараясь, сквозануть по-тихому мимо.

Мужики строго глянули на него, заценили молча — чё, гонит?

— Тока высоко не лё’тай — я тя, как сосед соседа прошу, — дурачась сказал Славка, — а то, может, на лимузине времени погоняем? — показал на ржавый остов некогда популярной марки авто.

Славик после развода и размена жил в малосемейке, на одной лестничной клетке с Альбертом.

— Ну, ты... Славон, конкретно, короче, ты это — Златоуст! — любому мо’зги загадишь, — осклабился коричневыми корешками зубов, тот, что был напротив.

— И впрямь, способен, — молча подивился проницательности неказистого типа Альберт! — но что странно, — Славка, приятный в общении мужчина, заметный в компании. Весь вечер можно его слушать. И забудешь спросить — как зовут. А потом и вспомнить нечего из его рассказов. Должно быть — шпион. Или агент влияния! А, что если он — как и я? Но с другого побережья!

— А мы тут недалече, сказал Славка, — нашли черную дыру! Абсолютно чёрную! Месторождение, значитца. Нефти — в ней немеряно, как у дурака махорки. Будем разрабатывать, качать начинаем с понедельника. Вот, с парнями! Подходи, если надумаешь! На чём бабки-то зарабатывать — тока на нефтянке!

Трое громко заржали.

Альберт пожал плечами, свернул с натоптанной тропинки, путаясь в высокой траве, добрёл до пирамиды застывшего бетона. Взошёл на неё, присел. Бетон хорошо прогрелся на солнце, был шершавым. Берёзка со спины чуть-чуть прикрывала голову легкой тенью, тихо нашёптывала свои секреты. Хорошо!

Растения вокруг показались неведомыми, странными, замеченными только сейчас. Он стал придумывать им дурашливые названия.

— Разрыв-кусток, сизонь-бодяга, зацепень-репейник.

Засмеялся, пробку поддел концом ключа от квартиры. Чп-о-о-ок! Пробка скатилась вниз белой монеткой наудачу, звякнула тонко, пропала в траве.

Ничейная земля, нейтральная территория, за которой возможно другое государство и жизнь отличная от той, что сразу за кустами.

Бутылка холодная вспотела, на солнце, легонько охнула, испустила плавный дымок.

Альберт не спешил, с удовольствием втянул носом сытный ячменный аромат, едва заметно заструившийся из горлышка. Вдохнул живительную, зримую лёгкость, глаза прикрыл от предвкушения.

Сомнение, кратко в нём возникло — если лунянин, почему пиво в радость?

Думать шире и глубже сейчас не хотелось.

Его никто, нигде не ждал. Во всяком случае, на Земле. Это был самый веский аргумент в пользу Луны.

К пятому десятку лет он оставался бобылём, попривык и что-то менять в привычном раскладе не хотел. Отчего-то стало грустно, глянул на небо, показалось, что облако вздохнуло деликатно, замерло, а потом быстро унеслось, шустрой рыбкой, чтобы не пролиться дождём, не испортить настроения в такой день.

Сделал первый, долгий глоток, рыкнул громко, с удовольствием. Ощутил свободу, полноту и многообразие жизненных процессов в себе и вокруг. Приготовился не спеша, обстоятельно отдохнуть. Полез в боковой карман легкой безрукавки-хаки. Шуршал, в предвкушении пакетиком со снетками.

Глянул с вершины пирамиды, сперва, не понял, присмотрелся внимательней.

Перед ним правильно очерченный круг. Метров десять в диаметре, ржавого цвета, без малейшего намека на растительность. Будто стояла здесь прежде круглая ёмкость большого диаметра, с самой зимы, лишая света убогую растительность под днищем. Трава вокруг высокая выросла, потом ёмкость убрали, осталось на её месте безжизненное пятно.

Чей-то недогляд, бесхозяйственность. Явно — земного происхождения.

Неприглядная, унылая поляна. Птицы пролетали стороной, махали крыльями печально и беззвучно. Прочая живность в унылом круге не передвигалась, даже сикарашки ничего привычно не культивировали.

Мёртвая зона — одним словом. Со стороны казалось, над этим местом струится невидимое, зыбкое и странное. Простое, но необычное, переворачивающее привычное в хрусталиках глаз.

Запах витал резкий — вроде бы знакомый, но не сразу понятный и объяснимый. Похоже, ветер сейчас дул в другую сторону. Это мешало сосредоточиться.

Спустился с горушки, зачем-то подобрал влажную от липких слюней палку, прокомпостированную крепкими собачьими клыками. Размахнулся, но кидать, вдруг не стал. Подумал в последний момент, что может порушить какую-нибудь сущность или хрупкое, нездешнее состояние, которому не придумали ещё название.

Откинул дубину в траву, рядом.

Сделал шаг через край рыжей зоны, топнул ногой. Его плавно, развернуло, приподняло. Судорожно дернулся назад, к краю. Встал, утвердился, постоял, удивляясь.

— Та-а-к! Что это может значить? В круге нет... притяжения, что ли? Аномальная зона, в которой вес не имеет значения? Ведь в разных точках Земли сила притяжения разная! Местами слабо пробивается, где-то её может, и нет вовсе. А что, если нет и ускорения свободного падения? Именно на этой полянке.

Допил пиво, выдохнул, постоял у края, решительно прыгнул в круг.

Из кустов вынырнула проворная старуха, в живописном тряпье. Искоса наблюдала за ним, потом ловко вылила в горло остатки пива. Отёрла морщинистой ладонькой пенную накипь со впалого рта.

Спрятала пустую бутылку в замызганную, серую суму. Стремительно и без единого звука. Осмотрела цепким взглядом побирушки, прилегающую территорию. Так же бесшумно исчезла, слабым дуновением на излёте, не побеспокоив листву на кончиках веток.

Альберт её не видел. Занят был своими мыслями.

Прыгнул он недалеко — метра на два-три. Но не упал, а распластался над бурой поверхностью. Его подхватила неведомая сила, приподняла. Задохнулся, стал кружить и плавно опускаться, как в замедленной киносъемке, коснулся рыжей поверхности руками. Оттолкнулся от колкой, пожухлой наружности. И полетел вверх тормашками, будто прыгун с шестом стремился ногами к заветной перекладине.

Задышал в странной тишине полной грудью. Лишь лёгкий звон в ушах. То ли от полёта, то ли от перепада высоты. Может кровь прилила от ног к голове, ускорила циркуляцию.

Был ещё едва уловимый треск. Фоном. Глянул на часы. Стрелки бешено откручивали время назад. Одежда на нём свободно болталась. Альберт уменьшился, в размерах стал легким, маленьким, как был когда-то в восьмом классе Алькой, когда был впервые потрясён при виде глобуса Луны.

Пока не вырос и не утвердился таким, как есть.

Сначала испугался, потом расхохотался. До слёз.

Ощущение полета, невесомости — необычные, захватывающие. Судорожно кувыркался, раскинув руки. Сначала, это было похоже на барахтанье в воде, но воздушная среда была не такой плотной, он быстро понял, как надо управлять телом с помощью рук и ног. Легко воспарил метров на двадцать. Увидел над деревьями неопрятные крыши высоток, лоджии, захламлённые бесполезностью бездумного стяжательства, охватил взором микрорайон.

Людишки-букашки, редкие прохожие семенят, ножонками перебирают, машины клаксонят. Жёлтые купола собора в центре в глаза лезли нахально, слепили тонкими лучиками.

С другой стороны, через дорогу колосились поля поспевающего овса, золотились висюльками зерен, ещё дальше блестящие нити рельсов железной дороги разматывались в направлении Москвы.

Захватывало дух, страх прошёл. Альберт освоился окончательно, уже не пугался. Появилась уверенность, будто занимался этим давно. Сделал несколько гребков руками, ощущая непривычную лёгкость, радуясь новизне. Спустился пониже и спрыгнул на край круга — приземлился. Притопнул ногой, убедился — всё в порядке.

Лишь была в ногах лёгкая слабинка, неустойчивость.

Часы затихли, усмирили стремительный бег, успокоились.

Альберт вновь вернулся в прежние габариты.

Жадно вдыхал запахи зелёной травы, колосьев с полей. Такое знакомое прежде, сейчас показалось необыкновенно красивым, наполненным многозначительным смыслом, радостью возвращения из манящей, небесной дали в кособокое, но такое знакомое.

— Может быть, я — землянин? — засомневался он.

Счастливо засмеялся. Звуки вновь обрушились на него, словно невидимая рука плавно прибавляла громкость: птицы шумно гомонили в ветвях на своём наречии, гул городского движения долетал отдалённо и не хищно, кричали звонко пацаны на «Додон-озере», требовательно и надоедливо лаяла за деревьями собака.

Постоял немного, привыкая, решил, что надо будет повторить опыт. Не покидало ощущение высоты и волнения полёта. Он и сейчас, стоя на земле, казался себе невесомым. Не ощущал ногами земли, как это бывало прежде, забыл, что в нём восемьдесят шесть килограммов, метр семьдесят шесть роста и он бригадир наладчиков на современном предприятии.

Из-за деревьев неожиданно появился Славик, спокойно прошел в центр круга, не замечая Альберта. Устойчивый шлейф неистребимого перегара потянулся следом.

— Наверное, так пахнет фосген, — предположил молча Альберт.

Славка оглянулся. Глаза красные, тревожно фосфоресцируют синими кругами усталости и недосыпа. Потом широко расставил кривоватые, короткие ноги, погнал мощную, коричневую струю, привычно вычерчивал шкодливой рукой замысловатые вензеля на поверхности заветного круга:

— Ну, ты чё, решил — идёшь в бригаду нефтянки? Последний раз предлагаю, больше звать не стану, — и закончил странной фразой, — знаешь, Альбертик, иногда невыносимо хочется стать оленеводом, чтобы проголосовать раньше других. За что-то хорошее. А жизнь проносится мимо дорогим авто.

— Ты не знаешь — чего оно... такое — рыжее, — опешил Альберт.

— Мы, када, от шейки до хвоста нальемся с парнями, на раёне — «радиатор» сливать сюда ходим. Оттого оно рыжее, и не растёт, здеся ни хрена, — попытался сплюнуть Славик вязкую слюну, — тактика выжженной земли. Напалм!

Потом он пустил ветры, протяжные, похожие на тяжкий стон большого существа, в воздухе запахло гашеной известью. Перекрестился вдруг, неловко, торопливо. Свободной левой рукой. Испуганно забормотал.

Одно слово разобрал Альберт — «дыра».

Ночью полнолуние пошло на убыль.