Медовик

(навеяно недавними комментариями)

Дело прошлое, но всё-таки — он стал меняться в лице. Нет, ноу, отнюдь — выражение благодушной святости не отпустило его; оно так и жило в этих кустистых бровях, старческом бантике губ, строго интеллигентской бородёнке «Чичерин», от него всё так же веяло чем-то родным, домашним, уютным, но как-то уж слишком и с каждым днём всё больше стали блестеть его губы, истончилась кожа на лбу, на узловатых кистях рук исчезли пигментные пятна. Казалось бы, с чего все эти странности внезапно нахлынувшего омоложения, ведь он не занимался фитнесом, не сидел на диете, не играл в баскетбол и даже не прогуливался по вечерам пешком в парке или вокруг дома. Нет, он вёл оседлый, даже замкнутый образ жизни, мало двигался и мало говорил.

Скажу больше — он вообще не говорил, был нем и неподвижен.

Ещё чуть ослабив узелок интриги, добавлю — пока что эту странность заметил только я, ваш покорный, все остальные члены этой семьи, похоже, морозятся и делают вид что всё по-прежнему гладко в их маленьком королевстве.

История этой, отдельно взятой любви началось в те окаянные дни, когда у целой страны ушла из-под ног земля со всеми деньгами, приданным и накоплениями. Все снова стали равны, в одночасье ухнувшись миром в стерильную нищету. Власть попросту объявила электорату — то, что у вас в наволочках и под матрацами, это больше не деньги, а настоящие вот они, — накося! — но их надо ещё заработать.

Отец семейства Иван Ильич потомственный пчеловод и апи-энтузиаст, на критичном сломе эпох не придумал ничего лучше, как плеснуть бензинчика на и без того раскалённые добела нервы родных и близких.

Он дал дуба. Он склеил ласты. Урезал марш.

Это было до того не вовремя во всеобщей неразберихе и панике, что его семья буквально села на жопу, остолбенев до икоты. Никто не знал, что делать, куда бежать, кому звонить, как хоронить и главное — за какие средства. Средств не было.

Выход нашёл его сын Воландемар (не спрашивайте!). Возможно ещё одно подтверждение тезису о том, что имя влияет на судьбу, но Волан ( так его упрощали в быту, без «д», клянусь), будучи близнецом по гороскопу, обладал феноменальной стрессоустойчивостью. Психиатры называют это «эмоциональная холодность». Он сфокусировал мозг в один толстый луч и выдал:

— А чо вы паритесь? Мы можем убить двух зайцев одним ударом. У нас кладовка забита мёдом, девать некуда, помните же, старый долбоёб не разрешал его продавать. А я вот слышал, что в древнем Египте (бла-бла-бла, ну вы поняли). Ну так и чо?

Ну, вот и чо. Домашние с трудом, но переварили этот Cynicismus non inauditus est. Сказано — сделано. Для великой цели даже не пощадили ванну. Всем скопом, пыхтя и попукивая — помогал даже маленький Ясик — перетащили её в кладовку, как смогли обмыли в ней Ивана Ильича, припудрили, нарезали из старой простыни полос по египетскому фен-шую и учинили чин мумификации. Обмотали руки-ноги, на причинном месте соорудили гульфик, принарядили дедушку в его любимый выходной костюм и залили всё это дело сладеньким. Засахарившийся мёд выковыривали из банок ложками. Умащивали, расфасовали, понапихали во все места прямо поверх одежды, в карманы, за пазуху, в рот и за уши. Из кладовки вынесли лишний хлам, чтобы придать мавзолею соответствующий антураж, слегка по-ленински, но без почётного караула.

То есть, волки были сыты, овцы целы и вроде бы всё действительно складывалось в ёлочку.

Но.

Надо же такому случится, что совсем уш через непродолжительное время страну в очередной раз не по-детски трухануло. Худо-бедно, но все уже привыкли что дефицитом стало всё абсолютно, но тут вдруг, откуда ни возьмись, у людей отняли последнее и ввели талоны на единственный легальный наркотик.

НА САХАР.

Как говорится, «и хлынул ливень».

Поначалу пооблизывали все пустые бутыли из-под мёда, вымыли, выпили, и высушили их до скрипа, вынюхали даже запах мёда. Потом стали ходить мимо кладовки на цыпочках, притормаживая всего на долю секунды. Лихорадочно крутилась рулетка измены, в их душах гремел джаз искушения.

Неожиданно для всех, первую ходку проложил маленький Ясик. Как-то он встал из-за стола с чашкой чая, ушёл и вернулся, облизываясь.

— Где ты был? — спросили.

— Я целовал дедушку, — невинно заморгал малец, причмокивая и запивая сладкий привкусняк чаем. Тут же сорвалась его сестра Эльза, прихватив чайную ложечку.

Так стало происходить регулярно. Ритуальное целование совпадало строго с чаепитием. Дети ходили целовать дедушку три раза в день, а иногда и вечером, перед сном. Они подолгу прикладывались к рукам и лобику, тут же запивали чаем, а могли и по нескольку раз. Подтягивали табуреточку и ну зализывать дедушку, индо рану, подрагивая пятками от нетерпеливого наслаждения. Постепенно в омут неорганизованной порочности стало всасывать и остальных. Будто в туалет с безразличной миной в ту же степь плавала и их мамаша, Клу. Нет-нет, изнемогая от желания всплакнуть в тоске по отцу, в мавзолей заныривал и сын, Волан.

Какое-то время сладкоежки прятали глаза друг от друга. Любовь к дедушке переросла в несколько иное качество, вернее, качественно увеличилась, приумножившись во градусе вкуса. Все полюбили дедушку новой, странной любовью, как любят быструю езду, комфорт и деньги. Дед стал доставлять им приятные эмоции, чего никогда не делал при жизни. При слове «дедушка» домочадцы испытывали сильнейшее слюноотделение, как собаки Павлова на включенную лампочку.

Однажды, когда семейство за завтраком схватилось и внаглую ушло с булочками и чаем на очередное лобызание, глядя как полным ходом крошится лёд недосказанности, папа Волан в сердцах схватил пустую сахарницу и двинул вслед за ними, чтобы занять очередь. Отстояв, он не стал морочиться как остальные, и вылизывать холодные кисти, наслюнявленный лобик отца, а размашисто зачерпнул из гробницы сахарницей, сгрёб тягучий потёк пальцем, подхватил языком, чтобы не пропало ни капли, и тщательно обсосал палец со всех сторон.

Отрыгнул и чтобы как-то обозначить и подчеркнуть ценность момента, он в искренней благодарочке похлопал по борту саркофага.

Рубикон был пройден, маски сброшены. Проблема быстрых углеводов была решена.

Но долго ли, коротко ли. Вода точит камень. Шло время, постепенно дедушкин «човен вечности» обмелел, показалось дно. Некоторое время что-то выдавливали из пиджака и брюк, выворачивали карманы, но, привыкшим к роскоши сладкой жизни, этого им уже было мало.

На дворе корячилась зима, кое-где отголосками позвякивал робкий пока джингл-бэлс, прилипшие снаружи к окну белые мухи мучительно напоминали сахар. Пустые без сладкого желудки сводил спазмом абстинентный синдром. Кое-кто из них уже начал втихаря пилить по кусочку штанины и рукава дедушкиной мумии, чтобы хоть пожевать и снять ломку, но это был не выход.

Выход нашёлся, когда однажды утром из мавзолея раздался истошный крик. Все ломанулись туда и застали душераздирающую картину. Клу стояла над дедушкой с воздетыми кверху «цi руки нычого нэ кралы», а у того пиджак, рубашка и все пелёнки были вскрыты и из початого засахаренного живота торчала ложка. Надо сказать, далеко не всякий египетский фараон удостаивался подобного унизительного газлайтинга.

Похоже, кто-то из вас, ребята, окончательно попутал рамсы, а?! Вот я ужо звякну щас Агате Кристи, пусть она калёным железом выпалит из ваших больных мозгов эту скверну. Удумать такое — да кому сказать, мать твою!

— Ладно, слезами горю не поможешь... — Это скорбно изрёк уже не я, а Волан, убитым голосом. — Тащите тесак.

Виновного искать не стали, поступили мудро. Один за всех — все за одного!

Дед оказался приятен во всех отношениях. Уже сейчас можно было констатировать, что он оставил по себе добрую память. Потомки оценили всё — и нутро, и кишки со всем их мутным содержимым, но волшебством мёда превращённым в цукаты и цукини, и засахаренные косточки, по вкусу напоминающие леденцы, и хрящики, и прочие рога и копыта.

Ты не только был, ты и сейчас всё еще отличный парень, дедушка.

Октан-коррректор литературного выхлопа Боливия Мурр