Цвик! (на конкурс ненаписанных романов)
Цвик! Цвик! Цвик! Серебряные колокольчики, будто кто-то бьет палочкой по натянутой проволоке. Так ожидаешь через мгновение счастливый детский смех. Детский радостный смех, признак полной беззаботности и счастья. Цвик! Я морщусь. Любой безобидный звук тут обещание проблем или чего похуже. Стоит чуть зазеваться, поддаться на уловку и ты еда. Или пленник. Или ободран до нитки.
Цвик! Воздух тонко вибрирует. Пауза. И никакого детского смеха, я нисколько в этом не сомневалась. Смех тут явление невозможное. Абсолютно, безапелляционно, бесконечно невозможное.
Невозможное тут. Я ощущаю тягучее течение своих мыслей, будто точно знаю, где это «тут». Конкретно тут в кустах, где я стою, затаив дыхание, пытаясь не шевелиться, или вообще везде тут, в поросли молодого леса с проплешинами чахлой травы и неизвестно откуда взявшимися скоплениями хищный галей. Тут на Старой Земле у черта на куличках. Хрен знает где, «тут», потому что мы с Ва бредем, куда глаза глядят. Вернее бредем, повинуясь тонкому драконьему чутью и неимоверной дурости пятый день, чтобы увидеть океан, к которому ему велела дотопать его чешуйчатая Матушка, чтобы как он объясняет: «проветрить мозги одной бедолажке, у которой они совсем набекрень».
Цвик! Бедолажка – это я и спорить с моим огромным бармаглотом бесполезно. Я это знаю давно. В вопросах, которые касаются его обожаемой подружки, Ва непреклонен. Эта неуклюжая забота еще один повод, чтобы расплакаться. Еще один повод истечь кровью. Милый, милый Ва! Если бы ты знал. Если бы мог понять меня, хотя я сама до конца не могу этого сделать. Понять себя и простить.
Цвик! Кто-то играет со мной. Кто-то подозрительно беспечный. Кто-то появившийся на Старой Земле прямо между мной и Оранжевой рекой только что. Немногим менее минуты назад. Низкий вибрирующий звук открывшегося транспортировочного Окна ни с чем не спутать. Столько раз его слышала на своей памяти, не пересчитать. Кто-то заявился сюда, и теперь все мои планы смыть с себя дорожную пыль и немного расслабиться полетели к черту. За листвой не видно ничего, я пытаюсь быть незаметной, настолько незаметной, насколько позволяют обстоятельства.
Цвик! Надо что-то начинать делать. Рука, драгоценная рука владелицы Мусорной Долины дамы Беатрикс, скользит вдоль бедра, упирается в ремешок обхватывающий ногу. В груди тут же нарастает холод, я поджимаю губы и чертыхаюсь про себя - в петле пусто. Сегодня маленькая Трикси целый день играет в дурочку. Начиная с того самого момента, как направилась искупаться и вместо того, чтобы сделать крюк, поперлась через заросли напрямую. В прекрасную дурочку, у которой на душе камень размером с гору. С тоской оглянувшись, я понимаю, где-то там за деревьями в нашем походном лагере на сером одеяле лежит разобранным великолепный точный девятимиллиметровый посох. Хорошо вычищеный и смазанный. Лежит там себе и не знает, что раззява-хозяйка попала в конкретные бигуди.
– Выходи уже! Хватит играть в прятки!
Голос заставляет меня вздрогнуть от неожиданности, я сдерживаю рвущееся изнутри изумление. В принципе я ждала чего-то подобного, ждала хриплое кваканье какого-нибудь отчаянного мерзавца, вышедшего стрясти легких деньжат с беспечных путников. Какого-нибудь коварного вонючку с липкими мыслями. Ждала какого-нибудь мощного колдуна или говоря на драконском аварийного мудилы, вооруженного магией густого перегара и ошеломляющим запахом ног. Такие недоноски много из себя строят, грозно гавкают на тебя, пытаются запугать, но заканчивают обычно дырой между удивленных свиных глазок и телом, которое быстро приберут местные падальщики. Но этот голос! Это же? Нет! Не может быть! Дыхание спотыкается, заставляя сердце прыгнуть испуганным кроликом. Еще мгновение и я грохнусь прямо на землю. В ушах шумит. Голос! Этот голос я уже слышала. Этого не может быть!
Набрав в легкие воздуха, чтобы успокоиться, я раздвигаю ветки и делаю шаг вперед, самый трудный шаг в жизни, похожий на шаг на первую ступень эшафота. На проклятую первую ступеньку вытертую многими ногами, кое-как выкрашенную самого безобразного цвета краской, обычно коричневой, чтобы не было видно засохшей крови. Палачи, самые рачительные хозяева во Вселенной, каждая монетка у них идет в дело. Все это я знаю не понаслышке, потому что уже шагала так пару раз. И каждый раз мне было что терять. А вот про этот я сказать ничего не могу.
– Малышка! – сладкая патока, шелк кожи, смеющиеся васильковые глаза, идеальное лицо обрамлении рыжих волос.
Я прищуриваюсь, стараясь не показать бесконечное удивление. А ведь память меня не подвела! Услужливо предоставила то, что наскребла в самых дальних закоулках. Волшебный голос великой обманщицы.
Но черт подери это невероятно! Джелинда! Просто невероятно! Кукла дурней харидварцев дующая в уши всякую панораму, чтобы держать стадо в загоне, собственной персоной. Марионетка несущая фальшивое милосердие и доброту в идеальном чистом платье и лаковых туфельках на огромных тонких каблучищах, стоит прямо тут. Тут - вообще «тут», где-то между Мусорной Долиной и пятью днями пути к воображаемому драконьему океану, до которого мы, даю голову на отсечение, никогда не добредем. Потому что дадим дубу от бесплодных усилий, или нас съедят, или произойдет еще чего похуже, уж не знаю что. Стоит и улыбается мне. Я ощущаю пустоту на правом бедре, подозрительную легкость, вместо уверенной тяжести и в очередной раз чертыхаюсь, как же я смогла стать такой ослицей. И в очередной раз понимая, что все это от горя, я просто не понимаю, что я и зачем. Беатрикс Первая Великолепная ничего не понимает, потому что у нее нет сердца.
– Пошла к черту, – вежливо бурчу я, чтобы хоть что-нибудь сказать. По сравнению с Джелиндой госпожа Мусорной долин выглядит замарашкой на которую сел водяной бык. Волосы растрепаны, одежда в пыли, а глаза покраснели от пролитых слез. – У меня для тебя плохая новость, ты стоишь прямо в гнезде галей и еще на таких копытах, что у тебя вряд ли хватит скорости быстро выскочить из него. А если ты не выскочишь, попадешь в кислотную яму, тебя парализует, и они тебя высосут досуха за пару дней.
– Ты всегда была грубой, доченька. С самого первого дня нашего знакомства. Никто не учил тебя манерам, – моя прекрасная собеседница деловито оглядывает блестящие колокольчики окружающие ее и щелкает один пальцем. Цвик! Цвик!
Доченька, здравствуйте, приехали. Серебристый колокольчик, порванная струна, ты всегда была грубой, доченька! Удивление молотом бьет меня по голове. Доченька! Только один собеседник называл меня так. Я подозрительно смотрю на улыбающуюся марионетку. Доченька. Еще один сюрприз! Словно я получила под дых копытом боевого пони вонючки-барона. В голове пульсирует, мне кажется, что она вот-вот расколется надвое. Доченька!
Это все неправда! Это все не со мной! Я тру руками лицо, пытаясь сообразить, что с этим всем делать. С собственным безумием. Ведь скорей всего я окончательно сбрендила и теперь у меня галлюцинации. Это явно они! Абсолютно бесполезные и безрадостные галюны от которых слезы наворачиваются на глаза. Чертово сумасшествие, темная яма, в которую я, в конце концов, провалилась.
И какого-то дьявола мне чудится Джелинда Дори, святая Джелинда кучи кретинов из Харидвара. Лучше бы мне привиделся Онн, хотя, скорей всего это порвет мне сердце, и я захлебнусь своей кровью. Пусть лучше будет Онн, во всяком случае, так я смогу выплакать свое горе. Серые глаза под беззащитными женскими ресницами. Серые влюбленные глаза.
Онн, теперь я называю Фогеля только так. Матушка, пусть твоя борода будет всегда шелковистой! И не подозревала, что безумие это такая мука. Уж лучше бы ничего не случалось, лучше бы я никогда не ощущала того, что делало меня счастливой. Потому что плата за любовь слишком высока. Даже для принцессы, даже для полновластной госпожи Мусорной Долины, которая никогда не разменивалась на мелочи.
– Что ты молчишь, малышка?
– Не называй меня…, – инстинктивно огрызаюсь я и застываю. Шум крови из рева обращается в визг, на голову, словно мешок надели. Ведь это все уже было! Такие разговоры, один в один. – Не называй меня…
Я пытаюсь продолжить, но слова сами собой застревают в горле. Доченька, малышка. Джелинда смотрит на меня и принимается хихикать. Не называй меня… В васильковых глазах темнота. В них миллионы лет, миллиарды разноцветных огней.
– Но как ты…? – каркаю я, пытаясь сообразить, собрать невозможное. Понять… Понять… Секунды камешками падают в железную чашу.
– Как я что? – она легко выходит из гнезда, кислотная яма не проваливается под ней. Джелинда будто скользит над сохлой травой. Сделав пару шагов навстречу, гостья останавливается, и склоняет голову набок. – Узнала, наконец, милая? Знаешь, я удивлена не меньше твоего, ведь я впервые вижу тебя, как вы это называете? Глазами. Раньше ты была просто пятном света, простым сгустком энергии. А теперь ты…
– Теперь я…– эхом повторяю я.
– Ммм… Существо, – докладывает о своих ощущениях Штуковина.
– Существо, – выдыхаю я и на мгновение прикрываю глаза. Все это выглядит форменным безумием.
– У тебя есть… руки, малышка, – говорит моя прекрасная собеседница. Я вздыхаю.
– Ты увела эту куклу у Железного Густава и харидварцев, – констатирую я. Никогда не сомневалась в способностях Штуковины, большого слепого бога. Огромного коварного бога, в которого никто не верит, но Джелинда это уже перебор. И я пытаюсь все разложить по полочкам, иначе у меня лопнет голова.
– Ты увела эту куклу,– повторяю я.
– Эту? – Штуковина удивленно осматривает собственное тело, трогает пальцами ткань платья, пряжку кокетливого пояска, растеряно отставляет длинную ногу. – Она никогда не была их, если хочешь знать. Ну, по большому счету, никогда не была. Просто мне нужно было тебя как-то отыскать, как понимаешь, связаться с тобой обычным способом мне теперь не очень удобно.
Связаться обычным способом, я забываю все вопросы, которые хотела задать. Ну, конечно же! Бедная мамуля! Теперь она не может копаться в моей голове, не может отдавать указания в своей обычной занудной манере. Беатрикс, деточка, нам нужно… Доченька, мы должны… Я сдерживаю смех.
– Ты не можешь мне приказать, так ведь?
– Приказать? Я всегда считала тебя подругой. В последний раз, когда мы разговаривали, ты была груба, девочка моя. – Она смотрит на меня и на ее прекрасных глазах накипают идеально прозрачные слезы. Хрустальный поддельный отсвет на ресницах.
– В последний раз, когда мы разговаривали, я летела вверх тормашками с…– я скрупулезно припоминаю обстоятельства, фальшивые слезы меня не трогают, Штуковину я знаю слишком хорошо, – трех километров! Это дофига высоко, прикинь? И рассчитывала разбиться в лепешку. Как я помню было так.
– Но ведь я тебя спасла, – заботливо замечает Джелинда и треплет меня по плечу. – Спасла, свою доченьку.
Спасла. Лучше бы ты меня не спасала. Я молчу, потому что уже догадалась, почему моя мамаша сюда заявилась. Взяла на себя труд влезть в голову прекрасного болванчика, оставив паству Джелинды без пастуха, чтобы в его теле явиться ко мне. Явиться ко мне по той же причине, по которой меня спасла.
Васильковые глаза ласково глядят на меня, платье идеально сидит на фигуре, а мне как никогда хочется невежливо снять ботинки, но я не могу. Просто не хочу позориться. Встретились бы мы на полчаса позже, и я бы успела помыться, тем более река вот она, в шести шагах. Один-ноль в пользу Штуковины, хоть она наверное и не подозревает об этом. Такая досада. Остро ощущая, как пахнут ноги после нескольких дней пути, я жду вопроса, на который уже знаю ответ.
– Знаешь, у тебя осталась одна вещица, когда я переместила тебя сюда. – Моя любящая мамочка никогда не утруждает себя формальностями. Всеми этими: как я по тебе соскучилась! Как поживаешь, доченька! Все ли у тебя хорошо? Может тебе помочь? У бессмертного бога слишком мало времени на родительские ласки.
Все ли у меня хорошо? Я переминаюсь с ноги на ногу, все ли хорошо у маленькой Трикси? Серые влюбленные глаза, женские ресницы, отчаянный взгляд. Онн. Эразмус Фогель. Все ли у тебя хорошо…
– Она тебе нужна? – невинно интересуюсь я, спрятав чувства глубже. Сердце противно колотится, словно висящая на ветке тряпка, которую треплет сильный ветер. Но это не из-за Джелинды, не из-за глаз Штуковины сидящей в ней. К таким неожиданным поворотам я давно привыкла. Еще тогда, когда блуждала по холодным тоннелям Харидвара. Но Фогель… Онн.. Я хочу забыть, как его зовут. Просто в один момент проснуться и забыть все.
– Знаешь, неожиданно понадобилась. Я бы хотела получить ее, где она?
Неожиданно понадобилась. Усмехнувшись, я смотрю на нее. Жаль, что Штуковина не обладает обычными человеческими чувствами. Ни жадностью, ни глупостью, ни любовью, ни… Ничем таким. Чтобы ее понять, почувствовать ее, нужно быть Штуковиной и больше никем. Огромным слепым богом. Существом, размеры которого даже невозможно оценить. Маленькие точки, глаза, в которых нет ничего, и есть все одновременно. Необъятная бесконечность, она сама не знает, как она огромна. И вот это вечное существо приходит к маленькой Трикси за «неожиданно понадобилась».
– Честно говоря, она не у меня, – я скрещиваю руки на груди и с улыбкой наблюдаю, как наливаются темнотой глаза собеседницы.
– А ты знаешь, где она?
– Скажем так, я предполагаю, где она может оказаться, – при мысли о месте, где сейчас находится вещица, которая позволит Штуковине захватить Вселенную, мне хочется злорадно хихикнуть.
– Как же ты могла ее потерять?
– Я и не теряла. Просто его съел один мой друг. Ну, случайно
– Это тот странный валенок, по которому ты сохла? Всегда подозревала, что ты вырастешь непутевой, доченька.
Мой милый Эразмус. Онн. Каждая буква этого имени удар острым ножом. Каждая буква раскаленный гвоздь в ладонь. Я качаю головой. Нет. Это был другой друг. Милый бронированный дракончик.