Иван и «Орлица». Часть 2
III
Так прошла осень. Перед Рождеством Сашка повез Павла Михайлович, Ивана и Степана в городской манеж. Иван увидел там огромную елку, всю в блеске мишуры и позолоты, а вокруг нее — маленьких оборвышей, с изумлением на нее взиравших.
В руках у детей были разноцветные флажки. Оркестр играл марши и польки, а они, разбитые на партии, ходили или кружились вокруг елки, явно гордясь собой. Потом они подходили к киоскам, где получали мешочек с гостинцами и новые сапоги, рубахи, кофты, картузы... Уже потом, в газете Иван прочитал, что устроил все это Павел Михайлович, объявив подписку и первым внеся значительную сумму.
В манеже было весело и шумно. Помогая то тут, то там, Иван не очень смотрел по сторонам.
— Павел Михайлович! — вдруг услышал он.
Иван оглянулся. Рядом с Павлом Михайловичем стоял какой-то господин в серой визитке.
— Павел Михайлович, — повторил господин, — удивительно ваш кучер похож на японца.
— Очень может быть. Ну так что ж. Он калмык, а все восточные народы немного похожи друг на друга.
— Давно он у вас?
— Больше года. Я подобрал его на базаре. Он не ел три дня и украл кусок хлеба. За это торговцы, скоты!, зверски избили его и бросили беспомощного на улице.
— И все это время?
— И все это время он честно и добросовестно работает. — с каким-то даже нажимом произнес Павел Михайлович. — Он честно и добросовестно ухаживает за лошадьми, содержит в порядке мой экипаж. А еще он помогает дворнику.
— Павел Михайлович, но в настоящее время...
Да, знаю, знаю.... «В настоящее время, когда Россия напрягает все силы в борьбе с желтой опасностью....». Григорий Николаевич, ну будьте же благоразумны! Шпиономания до добра не доведет. Ну сами посудите, где Япония, а где мы. Что делать японцам в нашей благословенной провинции? Петербург, Москва — это я еще понимаю. Но здесь... Это абсурд.
— Счастливый вы человек, Павел Михайлович. Вы верите в людей.
— А вы нет?
— Нам, знаете ли, по долгу службы не положено.
Павел Михайлович слегка развел руками.
— Ноблес оближ.
— И все-таки, дорогой Павел Михайлович, я советую вам быть поосторожнее.
— Хорошо, хорошо... Эй, эй, дети! Не драться! Всем хватит!
IV
В январе прибыли новые электрические батареи. Степан сказал, что в Сормове для Павла Михайловича строят второй электроход.
Но потом привычный мир зашатался. В Петербурге солдаты стреляли в народ. И оказалось, что незыблемая власть не такая уж и незыблемая. Оказалось, что можно ходить по улицам с флагами и лозунгами, оказалось, что можно требовать, можно бастовать.... Из Сормова шли телеграммы, что строительство задерживается. Но Павел Михайлович не унывал.
— Грядет буря, — радостно говорил он. — Грядет очищающая буря. Ветер перемен унесет все косное, отжившее, отсталое, древнее. Скоро ты увидишь, Иван, насколько светлой станет жизнь.
Однако все это не мешало ему ездить в затон и подгонять с ремонтом «Орлицы».
По Волге пошел лед. Равнодушная к человеческим страстям природа следовала своим законам. Это весеннее оживление действовало и на людей. Светлели лица. Всем казалось, что еще немного и начнется новая, лучшая жизнь. Надо лишь подождать. Совсем чуть-чуть.
В конце апреля Павел Михайлович вывел «Орлицу» в пробный рейс.
В синей холодной воде плыли последний дотаивающие льдины. Электроход дал протяжный гудок.
Иван стоял на палубе с каким-то непонятным чувством тревожного торжества. Теперь он был одним из помощников механика и отвечал за исправность электрической проводки «Орлицы».
— По местам стоять! Со швартовых сниматься!
Все-таки Иван так до конца и не верил, что «Орлица» пойдет без колес и угля. Но за кормой забурлила вода, палуба вздрогнула и нос электрохода начал плавно отходить от дебаркадера. Иван облегченно вздохнул и отчего-то вспомнил рыбачий челнок, деда и самого себя, изумленно глядящего на плывущее мимо бесшумное белое облако.
...Та весна и то лето были странными. Публика по-прежнему переполняла «Орлицу», кутила в ее ресторане, но Иван явственно видел страх на лицах этих людей. Вином и вкусной едой они старались его заглушить, они много ели и очень много пили, но страх не уходил...
Уныло заморосил дождями октябрь. Охотников прокатиться становилось все меньше и меньше. «Орлица» почти все время стояла у причала. Кассир зевал в будке. Людям было уже не до поездок. В темноте ночи вспыхивали зарева подожженных помещичьих имений и яркие пятна костров на ночных бивуаках войск, идущих на усмирение...
Павел Михайлович у себя в кабинете шелестел газетами.
— Весы качаются, — говорил он, встречая Ивана. — Но свет должен победить.
Иван не очень понимал его, но чувствовал напряжение, словно Павел Михайлович сам был электрической батареей.
Как тот человек попал в тот вечер к ним в дом, Иван так и не понял. Скорее всего, просто перелез через забор, а потом вошел с заднего крыльца. Иван увидел его уже в прихожей. Одежда на человеке была хорошая, но мокрая и сильно испачканная.
— Добрый вечер, — голос у человека оказался неожиданно приятным и вежливым. — Павел Михайлович дома?
— Дома.
— Можно к нему?
Иван замялся.
— Сергей? — фигура Павла Михайловича возникла на верхней площадке лестницы. — В таком виде? Что с вами?
Сергей вздохнул.
— Стачком разгромлен. Арестованы почти все. Мне удалось бежать. Вот, отсиживался в саду. Вы не беспокойтесь, я немного побуду у вас и уйду. Полиция вряд ли к вам сунется. Конечно, хорошо бы переодеться и бороду приклеить...
— Куда вы намерены отправиться?
— В Москву. Там есть надежные товарищи. Там стачка продолжается.
Вдруг глухой удар заставил всех вздрогнуть. Павел Михайлович был уже внизу.
— Это у ворот. Иван, посмотри, что там такое.
Из осторожности Иван не стал открывать калитку, а подкатил чурбан и с его помощью поднялся над забором.
На улице стояла кучка полицейских и солдат, которые прикладами стучали в ворота.
— Черт! — Сергей переменился в лице. — Выследили-таки! Павел Михайлович, я не имею права подводить вас. Я ухожу.
— Стойте! — Павел Михайлович придержал его за локоть.
— Иван, буди Сашу, пусть закладывает пролетку, но сам не садится.
— Что вы задумали, Павел Михайлович?
— Ничего особенного. Я знаю, что вас ждет в случае ареста. И я не могу этого допустить. Как можно сгноить на каторге человека только за то, что он хочет блага для своего народа? Я доставлю вас в безопасное место. Идемте.
Октябрьский дождь шелестел по-прежнему. Павел Михайлович сел на козлы и взял в руки вожжи.
— Иван, держись до последнего. Мол, спал, не слышал, поздно отпер. Понял?
Иван кивнул. Пролетка выехала через задние ворота, выходившие прямо на берег.
Вернувшись, Иван увидел, что солдаты где-то раздобыли лестницы и по ним перелезают во двор. Потом они стали открывать ворота.
Неожиданно наверху скрипнула дверь. «Забыл закрыть?». Иван поднялся, подошел к кабинету и замер.
В тусклом свете маленькой керосиновой лампы кучер Сашка просматривал бумаги на столе Павла Михайловича, некоторые откладывая в сторону. Потом он вытащил из кармана какой-то инструмент, подошел к сейфу и стал возиться с замками.
Иван растерянно переступил с ноги на ногу. Скрипнула половица.
Сашка обернулся и увидел его. Лицо Сашки вдруг исказилось гримасой злобы. Он быстро проговорил что-то непонятное и бросился на него!
Иван кубарем скатился по лестнице. Прихожая была заполнена полицейскими и солдатами.
На верхнюю площадку вылетел Сашка. Он опять громко сказал что-то непонятное. И тут он увидел солдат.
Сашка на секунду оцепенел. А потом кинулся назад. Щелкнул замок в двери кабинета.
Отшвырнув Ивана в сторону, двое городовых вместе с солдатом рванулись наверх.
Грохнул выстрел. «В кого они стреляют?» — удивился Иван Только потом он понял, что в замок. Сверху донеслись глухие удары, крик «Банзай!». Зазвенело разбитое стекло.
Внезапно сверху полыхнуло ярким пламенем. На площадку лестницы выбежал городовой.
— В окно, сволочь, выскочил! Вижу, лежит! Во двор, ребята! Не уйдет!
Вместе со всеми Иван оказался во дворе. Сашка лежал, неловко подогнув ногу. Городовой подошел к нему и грубо тряхнул за плечо.
— Ну что, сволочь узкоглазая, добегался?! Не будешь больше своей микаде строчить?!
— Не трясите меня, — хмуро отозвался Сашка. — Имейте уважение к раненому. Я, кажется, сломал ногу.
— Го-р-и-и-м-м-м!!!
Иван оглянулся. Из окна дома высовывался ярко-красный язык пламени, увенчанный шапкой черного дыма.
«Керосин!!!» — вдруг вспомнил он.
— Петров, живо за пожарными. Эй, кто тут?! Ты, что ли?
Городовой увидел Ивана.
— В доме есть кто-нибудь?
Не слушая его, он продолжал.
— Всех поднять и выводить!
— Кабинет!
— Дурак! Не поможешь! Пропал кабинет! Тут бы дом отстоять.
Иван кинулся в дом. По счастью, никого будить не пришлось. Взволнованная прислуга толпилась в прихожей.
Скоро они все оказались во дворе.
— Давай, давай, — городовой бесцеремонно выталкивал их на улицу. — Дураки, бревном зашибет. Всех сразу.
В ворота влетел пожарный обоз.
— Где вода? — заорал брандмейстер, соскакивая с козел. — Кто тут что знает? Где колодец, мать вашу?! Ага! Ломай ему крышу!
Раздался взрыв. Огонь, похоже, добрался до лаборатории.
— Очуметь! Все вон! Все на улицу! Ребята, ломайте дом! Не давай ходу огню!
Рухнула крыша, на мгновение подняв огненный столб со множеством искр.
— Веселей, ребята! Дави его, аспида!
К утру на месте дома высилась груда обгорелых бревен. Соседние постройки удалось отстоять.
Иван впал в какое-то оцепенение. Внутри него образовалась звенящая и пустая тишина. Он что-то говорил, что-то делал, куда-то шел, механически переставляя ноги. Но что он говорил, куда он шел — он не понимал. Так же механически, не понимая, он, оказавшись в участке, подписал протокол.
— Ишь ты, грамотный, — удивился писарь.
Потом, приглядевшись, он видимо понял состояние Ивана. Воровато оглянувшись, писарь достал из стола полубутылку водки, стакан и налил его.
— Пей, пей, дурак. Отпустит.
Иван механически сделал глоток. И вправду отпустило. Он стал слышать и видеть происходящее.
— Ну что взяли? — вдруг спросил кто-то в коридоре.
— Возьмешь такого, — в голосе отвечавшего звучало сожаление, смешанное с каким-то восхищением.- Эсэр... Комитетчик... На пароходе, вишь ты, задумал удрать. Ну мы тотчас телеграмму на Низ, чтоб, значит, воспрепятствовали. Ну и подставили баржу. Как пароход в нее врезался, мы на него! Да куда там! Все обыскали, никого не нашли. Говорят, в Волгу нырнул. Взяли, вот, хозяина.
«Павел Михайлович!» Тишина вновь нахлынула на Ивана.
— Слышь, парень, — писарь подошел и слегка потряс его за плечо. — Тут одной барыне дворник нужен. Пойдешь?