Записки из дома на горе

(Эпизод из романа)

29 ЯНВАРЯ

Сейчас страсти немного поулеглись.

В ту ночь хозяин не знал, что со мной делать, и отправил меня на кухню. Люда и Оксана вызвались присмотреть за мной. На кухне была аптечка, и они стали наскоро обрабатывать мне рану.

– Ты, кисонька, посиди пока тут, – сказала Оксана, – когда автобус приедет, мы тебя заберем. А там видно будет, как всё повернется. Ничего, все уладится. Утро вечера мудренее, ведь так?

– Да уж… Утро вечера мудрёнее, – сострила Люда.

– Думаешь, ее вышлют? – спросила Оксана.

– Скорее всего. И больше не пустят.

Оксана вздохнула и посмотрела на меня.

– Да ей все равно, смотри, как она выглядит.

Я и правда была совершенно безучастной.

Работники в кухне уже были наслышаны про дела в зале. Подскочил Диего, наш повар-гомосексуалист из Бразилии.

– Зачем вы ее сюда привели? – заверещал он, – Уберите ее. Не надо ее мне. Я ее боюсь. Она ненормальная, убийца. Вдруг она и меня побьет.

– Я сама тебя побью, если не заткнешься, урод-педик, – пригрозила Оксана и сказала мне, – А ты, дитё мое родное, не убивайся, не переживай так. Ничего тебе не будет. Я сама лично прослежу. Никто тебя не вышлет ни в какой Владивосток.

– Да кто убивается-то? мне плевать, высылайте, куда хотите. Я не пропаду. Я пешком домой дойду, вдоль китайской границы, – пробормотала я, пожав плечами.

– Вот она опять беснуется, crazy crazy again, – возопил повар, хотя я вовсе не бесновалась, а была, скорее, вялой.

Оксана оставила меня, и потащила повара в коридор. Там они стали спорить об мне.

Люда, завязывавшая бинт на моей ране, крикнула в сторону по-английски:

– Эй, быстро принесите ей что-нибудь поесть! И чаю тоже! Но не зеленого! Нормального черного чаю! Ей надо протрезветь.

У меня под носом появилась плошка с дымящейся лапшей и чашка с чаем. Я смотрела, как переливался и блестит кипяток в сосудах.

– Это тебе. Ешь. Пей, – сказала мне Люда.

Смешно. Как будто того, кто только что пытался кого-то убить, нужно первым делом накормить и напоить. Я взяла чашку, лишь бы они все от меня отвязались.

Потом вернулись повар и Оксана. Выражения их лиц я не видела, потому что всё это время смотрела в пол. Но не потому, что мне стыдно было глаза поднять, а потому, что я чувствовала, что, хотя и выгляжу вялой и отупевшей, но если встречусь с кем-нибудь взглядом, то вполне могу опять на кого-нибудь броситься.

– Не волнуйся, никто тебя, киса моя, не тронет здесь. Если тронет, скажи мне – я глаза им выцарапаю, – сказала Оксана.

Я кивнула. Оксана и Люда ушли в зал работать, а я просидела с чашкой на кухне в углу до самого утра. Работники кухни обходили меня подальше, но я не обращала на это внимания. Мой мозг кипел. Мне казалось, я о чем-то упорно думала, но потом я так и не смогла вспомнить, о чем.

Когда пришел автобус, Оксана и Люда зашли меня забрать. Пока мы ехали на общую квартиру, они сидели рядом и не позволяли никому из наших подходить ко мне с расспросами. За это я им очень благодарна.

Теперь я второй день сижу на общей квартире, и жду, что будет дальше. Временно меня оставили в покое – до тех пор, пока не подживет моя рука.

Нет, не надо думать, что меня понесло. Я вовсе не хочу вредить намеренно людям. Я вполне понимаю ситуацию. Я сочувствую моему хозяину, что у него оказалась такая вот я. Я не держу зла на этого клиента, хоть он и дурак.

Просто мне теперь стало немножко всё равно. Я стараюсь держаться изо всех сил, но, похоже, люди как-то чувствуют, что мне стало всё равно, и я могу сорваться в любой момент. Поэтому меня все немного как бы сторонятся.

Я записываю всё это, потому что мне надо как-то упорядочить то, что произошло. Мне хотелось бы кому-нибудь выговориться. Но мне некому выговориться. Вот поэтому я и пишу.

4 ФЕВРАЛЯ

Вся последняя неделя прошла тихо и мирно.

Мою рану хорошо продезинфицировали и перебинтовали. Когда она немного поджила, мне выдали длинный черный фартук и резиновые перчатки, и я целыми днями занималась простым физическим трудом. Я мыла полы и посуду, вытирала пыль, выносила мусор, драила унитазы. Я полностью отдавалась этим занятиям. Я всё делала добросовестно. И жизнь моя была бы совсем сносной, если бы временами меня не мучили разные неприятные мысли, от которых я старательно отбивалась, потому что у меня пока еще нет сил их принять.

Девочки сообщили, что хозяин не будет меня высылать. Он вошел в положение, когда ему рассказали про мои проблемы. Только из зарплаты вычтет что-то вроде штрафа. Хороший все же он дядька, добрый.

Я ходила к нему извиняться. Он покричал немного на меня и успокоился. Отослал опять работать на кухню. Так оно и лучше. Я и так уже много навредила японской нации. Пусть лучше меня здесь, на задворках, никто не видит и не слышит. Пусть никто на свете не знает о моем бездарном существовании.

За всё разбитое и поломанное, как ни странно, в ту ночь заплатил тот самый, недобитый мной клиент. Специально настоял, чтобы заплатить за меня. Более того: он походатайствовал за меня перед хозяином, чтобы меня не наказывали. Девочки теряются в догадках, зачем он это сделал. Мне рассказали потом об этом поступке. Но меня это не впечатлило. Мне не до него. Тот клиент всегда для меня пустым местом. Он просто попал под руку в неподходящее время. Мне не хочется забивать себе голову размышлениями о том, какие мотивы им двигали, и зачем ему понадобилось просить за меня хозяина. Может, он для разнообразия решил вообразить себя благотворителем – я-то тут при чем? мне-то какое дело?

Моя голова сейчас занята более серьезными мыслями: как мне выживать теперь в этом мире совершенно одной.

Основное чувство, которое я теперь постоянно испытываю, это страх. Боязнь отсутствия земного притяжения. У всех людей вокруг есть кто-то, к кому они могут обратиться за утешением или поддержкой. Их всех что-то привязывает к земле. У меня же теперь не осталось никого. Я чувствую себя так, словно слегка парю над землей, словно земное притяжение не для меня. Временами мне действительно становится до остолбенения страшно, что меня вдруг унесет вверх, как воздушный шар. И иногда эти приступы страха улететь так велики, что я просто цепенею.

А вчера мне приснился сон, будто я наконец нашла для себя какой-то дом, где могу спокойно жить, переехала  в него, но как только я там обосновалась, дом вдруг сам собой слегка приподнялся в воздух, и на полметра от фундамента образовалась по периметру как бы щель, открытое пространство. Для любого другого человека в этом сне не было бы ничего страшного, но я проснулась чуть ли не с криком.

7 ФЕВРАЛЯ

Я надеялась, что про меня забудут и оставят тихо доживать срок контракта на черных работах. Но этим надеждам не суждено сбыться.

Девочки передали мне, что на днях хозяин спрашивал обо мне. Интересовался, в состоянии ли я работать в зале. Значит, следует ожидать, что меня снова призовут к моим обязанностям. Я знаю, что так надо, но очень не хочу этого.

10 ФЕВРАЛЯ

Вчера я вернулась работать в зал. Вот как это было. Позавчера хозяин передал мне через девочек распоряжение, чтобы на следующий день я была при полном параде на рабочем месте.

Я молча выслушала и ничего не сказала, а только подумала про себя: неужели мой хозяин не боится, что я всех его клиентов перекалечу.

На следующий день я снова вышла одетая, как уборщица.

Тут уж хозяин явился ко мне на кухню лично.

Он кинул в меня моей одеждой  и кульком с косметикой, показал на часы и сказал, что дает мне десять минут для того, чтобы я переоделась, причесалась, умылась и появилась в зале.

Я сказала, что не хочу. Сказала, что хочу остаться в кухне.

Тогда он опять начал орать, как фашист.

– Чего кричать-то? чего вы вечно кричите на меня? – вяло возмутилась я.

Он показал на часы и выскочил.

Пока я переодевалась, красилась и причесывалась, я думала о том, почему так получается, что я с хозяином обычно разговариваю на русском, а он орет на меня на японском, но мы друг друга почти всегда прекрасно понимаем. Как-то само собой так выходит. Жесты, что ли, помогают? или интонации – выразительные?

Я вышла в зал работать. Я вышла с тайным страхом, что на меня все сразу уставятся, словно на чудо морское, помня мои прошлые выходки. Однако, как-то обошлось. Мой первый клиент в этот день был какой-то невыразительный старообразный японец. Он усердно пил и допытывался у меня, почему его бросила его русская знакомая, с которой он познакомился по интернету. Он, видите ли, пришел специально к русским хостесс, чтобы они разъяснили ему, почему русская девушка написала ему, что она не видит больше продолжения их отношений. Русской девушке двадцать восемь, а ему около шестидесяти, он не в лучшей форме и не слишком-то состоятельный, – и он до сих пор не может понять без посторонней помощи, почему его бросили?? Я напивалась за его счет и плела ему что-то успокоительное о разности культур и характеров. Но внутри меня было что-то циничное, что-то такое, что твердо не допускало сочувствия к нему.

Почему я стала такой? Неужели то событие так резко изменило меня?

Потом у меня был промежуток, когда не было клиентов. Я надеялась, что, наконец, придет мой дедуля-клиент и избавит меня от тоскливого сидения у стойки. Как бы было хорошо с ним сидеть: он бы, как обычно, похвастался, что всего в жизни повидал, а я бы сказала, что ему не дашь его возраста. Он бы сказал, что в молодости он выглядел красавцем, а я бы пожалела, что не видела его в то время. Он бы сказал, что девушкам нравятся молодые мужчины, а не такие старики, как он, а я бы сказала, что только глупым девушкам нравятся молодые мужчины, и что я общение с ним ни за что бы не променяла на общение с каким-нибудь молодым дураком, честно-честно. От пожилых мужчин всегда можно узнать много мудрого, сказала бы я. Это бы его, как всегда, приободрило, придало бы новых жизненных сил. И всё бы пошло по-накатанному. И я вполне смогла бы, благодаря ему, продержаться до конца рабочего дня, то есть, ночи. Но дедуля мой почему-то так и не пришел.

Зато пришел тот человек, которого я меньше всего хотела бы видеть. Это был тот самый японец – тот, кого я пыталась убить. Люда, сидевшая рядом со мной, сказала, что, наверное, мне придется перед ним извиняться. Я и сама поняла, как только увидела его, что с ним придется начать всё заново. Говорят, по восточной философии, все нерешенные или плохо решенные проблемы возвращаются в похожих ситуациях до тех пор, пока человек не решит их толком.

Когда меня посадили к его столу, я еще не знала, как я буду себя с ним вести. Я вполне могла сделать еще одну попытку его убить. Меня могло качнуть в любую сторону.

Мы молча кивнули друг другу. У него был испытующий взгляд. У меня, наверное, такой же. Появилось ощущение, будто мы знаем друг друга с детства.

Нам принесли выпить. Мы немного помолчали, как в прошлый раз. Я сказала как можно враждебней:

– Зачем ты пришел?

Он неожиданно улыбнулся.

– Хотел увидеть, что у тебя все в порядке, – сказал он.

Его японская улыбка обезоружила меня. Тем более, что после первой банки пива мне стало легче. Там, где я жила, я привыкла к тому, что недоброжелатели обращаются с вами враждебно, не тратя усилий на улыбки.

Это было как… как потепление среди холодной зимы на Чудском озере, когда идешь в школу и радуешься, что не мерзнешь, и солнце как раз появилось между туч.

–  Со мной все в порядке, – сказала я, – Everything alright. Это все, что ты хотел узнать?

– Да, – сказал он.

– Теперь узнал?

Он кивнул.

– Ну и прекрасно. Вот и уходи.

Он покачал головой:

– Я бы хотел остаться.

– Уходи. Убирайся. Fuck off, – продолжала твердить я. Такое поведение недопустимо для хостес, но я уже писала раньше, что была на какой-то грани существования, которое не допускает ни сочувствия людям, ни принятия чьего-либо сочувствия.

– Я бы хотел принести тебе подарок, – сказал он, – Скажи мне, что бы тебе могло понравиться? Может быть, есть, что-то, что тебе хочется?

Я сказала первое, что пришло на ум.

– Принеси мне… ананас. Я хочу ананас. Такой, знаешь, большой… с листьями. Самый большой ананас на планете... Проваливай. Без ананаса не появляйся.

Это была импровизация безумного отчаявшегося человека, человека в состоянии desperado, которому на все наплевать.

К моему удивлению, он встал, поклонился и ушел.

Ну и отлично. Мне плевать на него. Мне плевать на всех этих чужих, равнодушных людей.

Надеюсь, я больше никогда его не увижу.

12 ФЕВРАЛЯ

Он вернулся – тот самый клиент. Он пришел с ананасом. Придурок с ананасом.

Он поставил ананас на середину стола, выжидательно взглянул на меня и робко улыбнулся. Он был похож на вассала, приносящего дань феодалу.

Ананас, как символ мира.

– Да не нужен мне твой ананас. Я пошутила, а ты, дурак, и поверил, – сказала я. – Сам его ешь.

И отпихнула ананас в сторону.

Рядом замаячил хозяин. Мой клиент на него даже не взглянул, а стал рукой с досадой отгонять. Хозяин, кланяясь, попятился обратно, в полутемное пространство зала.

– Ты кто вообще? – спрашиваю.

Он сказал: я, мол, инженер. Инжениэ, – специально для меня по-английски сказал. И улыбается, улыбается.

– Врешь ты, – говорю я, – брехня, никакой ты не инженер, инженеры – приличные люди, по таким местам, как наше, не шляются. Инженеры после работы сразу идут к себе домой. Ты – бандит, якудза.

Нет, качает он головой, не якудза. Инжениэ. И достает визитку, и протягивает мне. С почтительной улыбочкой эдак.

Я – не беру. Из чистого принципа не принимаю визитку.

Тогда он кладет ее передо мной на стол, туда где прежде стоял ананас. Аккуратненько так положил, практически с подобострастием. И улыбается, улыбается по-прежнему. Типа расположения ищет.

Этот его заискивающий якобы вид меня просто в тихое бешенство привел.

Я взяла визитку в руки, повертела, и говорю эдак свирепо: ах, да тут же иероглифы! кандзи! ты что же это, – издеваешься?! ты специально мне визитку с кандзи подсунул?! ты ж знал, сволочь, что я кандзи не читаю! знал?! ах ты гад такой!

И визитку ему обратно прямо в морду – швырк!

Рядом опять угрожающе замаячил хозяин. Мой клиент недовольно покривился, махнул ему, не глядя. Хозяин мой поклонился и исчез.

Я уже обратила внимание, что он как-то по-особенному считается с моим клиентом. Значит, тот чем-то влиятелен в здешней местности, либо у хозяина к нему невыплаченный долг, который ставит его в зависимость, как это часто, говорят, бывает у японцев.

Мы снова посидели молча. Каждый молча пил свой дринк.

Я исподволь его рассматривала. Вначале он казался мне некрасивым, но теперь, кажется, я разглядела в нем что-то привлекательное. Не то, чтобы он был мне чем-то интересен. Меня всегда удивляла способность японцев выглядеть по-разному. То японец кажется тебе уродливым, то вдруг ты как будто прозреваешь, и говоришь себе: а ведь он вовсе не урод, он, наоборот, очень красив. Как будто познаешь в общении с ними какую-то новую грань мира, какой-то новый вид красоты. Хотелось бы мне знать, как они это делают. Думаю, они тоже не могут окончательно определиться в своем отношении к нам, и тоже никак до конца не поймут, уроды или красавцы люди с европейской внешностью.

– У тебя есть имя?

Он хмыкнул.

Ах, вот так, да? хмыкаем, значит? Хмыканье показало, что не настолько уж до мозга костей он японец, каким, может, хотел бы казаться в моих глазах – он и общечеловеческое вполне понимает.

Он назвал свое имя. Его зовут Рю.

– Смешное имя.

– Да, – с готовностью согласился он. Как же меня раздражает эта готовность во всем соглашаться!

Мы снова посидели, помолчали.

Затем я стала выяснять:

– Зачем ты пришел? Что тебе здесь надо?

– Я просто так пришел посидеть, – сказал он. – Просто так.

Улыбаться, правда, он перестал. Но в глазах всё равно осталось что-то эдакое, трудноописуемое.

Мы снова помолчали, допивая дринки. Затем я сказала:

–  Посидел – и достаточно. Уходи теперь.

Как ни странно, он понял. Встал, поклонился и ушел. Ананас я отдала девочкам, и они его потом съели.

14 ФЕВРАЛЯ

У нас всё по-старому. Я по-прежнему работаю. Как будто ничего не было. По-моему, всё, что я вытворяла, больше всего шокировало меня же саму. Все остальные давно всё забыли.

Тот клиент опять приходил. Видимо, он станет моим постоянным гостем. Зачем ему обязательно нужно выбирать компанию хостесс, которая ведет себя враждебно и хотела его убить? Я не знаю. Мазохист, наверное. В Японии полно мазохистов. Его зовут Рю, но я не называю его по имени даже в мыслях. «Тот клиент», – вот как я думаю о нем. Назвать кого-то по имени – значит, сделать шаг к сближению. Мне это не нужно.

Но я уже к нему немного привыкаю. По крайней мере, с ним не нужно говорить, развлекать его, улыбаться ему. Можно просто сидеть, не обращая на него внимания. Мне показалось, он это воспринимает, как должное.

Мы так и просидели бы молча весь прошлый вечер, но тут вдруг мне в голову пришло, что, возможно, он использует меня таким образом, для каких-то своих извращенных нужд. Может быть, подумала я, он воображает на моем месте какую-то другую женщину, скажем, жену, которая его бросила. Такого я вынести не могла. Я ненавижу, когда меня пытаются использовать. И я немедленно захотела заставить его заговорить.

– Чего ты молчишь? – спросила я, – Как ты смеешь? Раз пришел – разговаривай.

Он встрепенулся. Мне показалось, он воспринял это, как приказ.

– Тебе нравится Япония?

Какой банальный вопрос. Вот тупица.

– Нравится. Я бы, пожалуй, осталась здесь жить.

Он помолчал, обдумывая это откровение. Я ждала, затаившись, что же он на это скажет. Никогда не угадаешь, что эти японцы собираются вам сказать.

– Ты бы хотела быть японкой? – спросил он.

– Нет! Я хотела бы жить здесь именно как гайдзинка. Только в Японии можно почувствовать себя.. ээ… настоящим гайдзином, – убежденно сказала я.

Вот так! А он думал, я тут же и начну распинаться, что хотела бы быть японкой? Ха-ха!

Пауза.

– У тебя колонизаторский комплекс? – спросил он.

К этому я была не готова. В моей стране никому и в голову не придет задать такой вопрос. Чтобы задать такой вопрос в моей стране, нужно его хорошенько отрефлексировать. Я никогда не слышала, чтобы кто-то у нас в России рефлексировал по этому поводу. Это как-то не принято.

Но даже если не брать в аналогию страну, откуда я, как можно задавать такой вопрос бесправной бедняжке-хостес, которую чуть было не выслали во Владивосток? Он издевается, наверное. Он, наверное, не человек, он изверг.

– А ну иди отсюда, – сказала я по-русски и по-английски. – Убирайся. Ты мне надоел.

– Может, я могу что-то сделать для тебя?

Опять тот же вопрос, что и в прошлый раз. Подкупить пытается, сволочь. Много денег, видно. Но подкупить меня невозможно, потому что у меня нет никаких желаний, кроме одного – вернуться домой, и чтобы все было по-старому. А это – неосуществимо.

– Уходи, – велела я.

Он встал и вежливо поклонился, собираясь уходить.

– Нет, постой, – приказала я. Мне пришла в голову очень интересная идея.

Он тут же сел обратно.

– У меня есть одно желание, – сообщила я, – Выполнишь его – можешь приходить. Будешь моим гостем. Будешь моим постоянным гостем. Не выполнишь – не смей больше появляться. Понял?

Он кивнул и вежливо поинтересовался, какое это желание.

– Знаешь домик в горах? Его немного видно с дороги, если ехать сюда. Он там только один, его ни с чем не спутаешь.

– Да.

– Так вот: я хочу там жить. Сделай так, чтобы я там поселилась.

Я специально выбрала самое невыполнимое желание. Посмотрим, что он будет теперь делать.

Он подумал немного и спросил:

– Это то, что ты действительно хочешь?

– Ну да, – сказала я. – Ничего другого мне не надо. Я хочу только этот домик. Только его.

Пусть даже и не мечтает, что я заменю это желание другим.

– Окей, – сказал он и встал.

– Что значит «окей»? Ты понял, что я сказала? Я хочу жить в домике на горе.

– Окей, – повторил он.  – Мне пора уходить. Я приду во вторник.

Я пожала плечами. Он, оказывается, еще и лицемер: делает вид, что крутой. Как отвратительно!

– Либо я буду жить в этом домике, либо не приходи больше, – с угрозой сказала я.

Он кивнул с каким-то странно безразличным выражением и ушел.

Вот так и пообщались. Надеюсь, я его больше не вижу. Он напоминает мне о моем припадке безумия. Он мне невыносим. Иногда я с трудом подавляю желание его ударить со всего размаха.

Мой хозяин меня удивляет. Как он не понимает, что меня опасно выпускать в зал? а то ведь вдруг я опять разойдусь, что-нибудь сломаю.

Однако, было бы здорово, если бы я могла переехать в тот домик на горе. Там мне будет спокойней. Ведь это так замечательно – быть самой по себе.

На общей квартире все добры ко мне, вовлекают в беседы, всегда кто-то рядом. Они, конечно, делают это с хорошими намерениями. Я должна быть им благодарна… Но как же эти глупые курицы меня достали своей болтовней!!! Я постоянно слышу краем уха, как они шепчутся друг с дружкой в том духе, что я до сих пор не в себе, и как бы опять не начала чудить.

15 ФЕВРАЛЯ

Сегодня меня вызвал хозяин.

Он наорал на меня, как фашист. Он сообщил мне через Оксану, что крайне удивлен моим желанием переехать. И вообще мне не положено жить отдельно от остальных хостесс. Это грубое нарушение, очень грубое. Могут пойти слухи, и репутация заведения будет опорочена. Люди, дескать, могут подумать, что со мной плохо обращаются или, наоборот, мне излишне потакают из-за каких-то сомнительных причин. Но поскольку всё зашло слишком далеко, и в дело вмешались какие-то чрезвычайно важные – ну просто заоблачно важные персоны, – ему пришлось пойти на уступки. Хотя ему очень не хотелось соглашаться, будь его воля, он бы меня лучше выслал во Владивосток, полный российского криминала. Потому что я траблмэйкер, от меня одни неприятности. Но делать нечего, в события вмешалась высокая политика. Отныне будет считаться, что домик на горе сдается его работникам. Хотя жить там буду только одна я. Моя жизнь в домике будет рассматриваться не просто как жизнь, а как особое задание, то есть, по сути, это будет тоже работа.

Всё это он сообщил мне таким тоном, каким, наверное, японцы сообщили дальневосточному герою Сергею Лазо, что они его скоро сожгут в паровозной топке.

Это была хорошая новость. Одна из таких, которые еще способны были меня радовать.

Когда он закончил орать, он замолчал, нахмурился и посмотрел на меня, как человек, которой просто уже не знает, что со мной делать, и у которого просто руки опускаются от невозможности найти ко мне верный подход.

Мне стало его жаль, ужасно жаль. Он уже немолодой человек, и ему приходится из-за куска хлеба приспосабливаться к нам, сложным иностранкам со сложными проблемами. Он делает это, как умеет.

Я поклонилась, сказала, что невероятно ценю его доброту, и всё такое.

Он заверил меня, что при первом же случае, когда я буду замечена в нарушении чего-нибудь, меня немедленно заберут обратно на общую квартиру, или, вероятнее всего, вышлют в бандитский Владивосток.

Я снова от всей души поблагодарила и поклонилась.

Затем нам вроде бы нечего уже было сказать друг другу, и я собралась уходить. Но хозяин остановил меня и привлек мое особое внимание к тому обстоятельству, что домик, в котором я буду жить, принадлежит одному очень важному лицу, ну просто божеству в человеческом обличии, и чтобы я ни на минуту об этом не забывала. Он дал мне строгий наказ вести себя соответственно высокому статусу арендатора божества.

Ладно-ладно, заверила я, пусть мой хозяин не беспокоится, – я и так всю жизнь вынуждена вести себя, как арендатор божеств.

Почему-то он счел нужным добавить, что рядом находится какой-то храм каких-то японских богов. Ну а мне-то что? мне японские боги не помешают. Но, конечно, я не могла так сказать: я же не грубиянка какая-нибудь. Я выразилась повежливей: что я постараюсь не мешать живущим рядом японским богам.

Он более мягким тоном сказал, что я могу идти. Добрый человек, повезло мне с ним. Но тут мне, как назло, пришло в голову уточнить, выше ли мой статус арендатора божества статуса работника моего хозяина. Тогда он снова заорал на меня, как фашист.

16 ФЕВРАЛЯ

Я все еще на общей квартире. Но вещи уже собраны – завтра переселяюсь!

Мой переезд сразу стал новостью номер один среди наших. Девочки начали гадать, почему вдруг мне одной такие небывалые уступки. Те, кто здесь на продленных контрактах, сказали, что это первый случай за всю историю.

– Ты, наверное, какая-то особенная, – решили они все.

– Мы волнуемся за тебя немножко… Тебе там не будет там одиноко? в одиночестве ведь мысли всякие в голову лезут…особенно в твоем положении, – сказала мне Света.

– Да, мы вот как раз подумали: лучше бы ты тут с нами осталась. А то вдруг придет в голову невесть что…, – подтвердила Люда.

Я, как могла, стала втолковывать им, что с детства привыкла к одиночеству, для меня это нормально.

Они ничего не возразили, но посмотрели на меня странно – обе как-то горестно нахмурили лоб. Хоть они и не родственницы, но уже так притерлись друг к другу во время японских контрактов, что даже выражения лиц у них одинаковы.

Терпеть не могу, когда меня жалеют. Терпеть не могу этот терзающий взгляд добрых сочувствующих людей, которые хотели бы помочь, да не знают чем. Меня уже тошнит от него, честное слово. Бескультурье какое! Почему бы им не держать свои эмоции при себе?

В нашем курятнике также распространились дополнительные новости, которые Свете удалось выудить у одного клиента, очень информированного в местных делах. Оказалось, что два дня назад нашему хозяину позвонил представитель владельца усадьбы на горе (того самого небожителя, под чью небесную юрисдикцию я теперь предположительно перехожу) и уведомил его, что его просьба поселить одну из хостесс – а именно меня, – в домик на земле поместья была высочайше удовлетворена.

Мой хозяин, конечно, в первый раз слышал про свою просьбу такого рода. Ему и в страшном сне, наверное, не могла присниться возможность выпустить из-под контроля одну из самых проблемных своих сотрудниц.

Если рассматривать ситуацию с японской точки зрения, даже если это было недоразумение, моему хозяину ни в коем случае нельзя было признать, что это недоразумение, чтобы не поставить важную персону в неловкое положение.

Если же рассматривать этот случай с обычной точки зрения, то хозяин получил от кого-то вежливый, но настоятельный приказ отправить меня жить в горный домик, и не осмелился его не выполнить.

Вот поэтому они все теперь и смотрят на меня со священным ужасом – ведь я заставила небеса разверзнуться.

17 ФЕВРАЛЯ

Сегодня, в свой выходной, я переехала в одинокий японский домик на горе.

Придя сюда, первым делом, я бросила свои вещи на веранде и стала осматриваться. Я походила немного по дому и вокруг него, как кошка ходит, обживаясь в новом месте.

Веранда опоясывает дом; на ней можно сидеть в любом месте, смотреть на горы и думать о высоком. С одной стороны дома открывается вид на автостраду, с другой – на усадьбу, расположенную высоко-высоко, на вершине горы. Это усадьба моего лэндлорда, арендатора, который по просьбе моего клиента милостиво согласился пустить меня здесь пожить. Интересно, какие отношения связывают его с моим клиентом? Говорят, они оба принадлежат к элите этих мест.

Мне непривычно думать, что теперь это мой дом – мой японский дом – и я буду жить в нем, как хочу, совершенно самостоятельно, как мечтала когда-то. И местность, окружающая этот дом, тоже, получается, вроде бы как моя и только для меня, потому что это часть частного поместья, и здесь никто чужой не ходит.

Это первый случай в моей жизни, когда я могу иметь дом и его окрестности в полном моем распоряжении. Правда, я буду недолго всем этим владеть, но я твердо намерена наслаждаться здесь каждой минутой драгоценной свободы и драгоценного одиночества.

Я уже знаю, что жизнь человека может кончиться в любой момент. Самое дорогое, что может быть у человека – это минуты радости, наслаждения от жизни. Поэтому я решила, что не буду тратить времени на терзания, а буду просто счастливой. В настоящий момент я пока еще не умею быть полностью счастливой. Но я буду усердно учиться быть таковой. И моя свободная жизнь в домике на горе станет первым этапом на пути к счастью.

Весь вечер я просидела на веранде. Я пила пиво и любовалась природой. Мне ужасно это нравилось: сидеть, пить пиво и смотреть на вечерние горы. И на Старший дом, едва различимый наверху в дымке. Очень романтично. Чисто рай на земле. И по-японски всё так. Мне всё казалось, что я в кино внутрь экрана попала. Я бы целую вечность могла так просидеть.

Я стала воображать себя японской отшельницей – точнее, не японской, а загадочной почитаемой местным населением европейской женщиной-отшельницей, о которой расходятся разные восхищенные легенды по округе. Которая заслужила бы почет и славу своим утонченным образом жизни, добрыми деяниями и распространением просвещенных взглядов. Потом мне стало смешно от этих глупых фантазий. Я вытерла слезы, которые почему-то все время лились по щекам, и ушла внутрь разбирать вещи.

Я пишу эти строки, лежа на футоне. Передо мной – лампа, от которой падает свет на бумажные окна-двери. Здесь холодно, но я набросала на себя много всякой одежды и, хоть и мерзну, но чувствую себя вполне окей. Такие свободные личности, как я, предпочтут мерзнуть в одиночестве, чем сидеть в тепле на общей квартире среди суетных чужих людей.

Перед сном мне хочется думать о чем-нибудь таком, что не вызывало бы мрачных мыслей. Я вспомнила о Кате. Где-то она сейчас? наверное, плывет себе на своем круизном лайнере и весело болтает по вечерам в кругу таких же горничных. Что бы она сказала, узнав, что я провожу свой японский контракт в полном одиночестве в какой-то японской глуши? Скорее всего, покачала бы головой и опять сказала бы, что я дурочка. Наверное, на всей земле только я одна такая: куда бы ни попала, обязательно забьюсь в какой-нибудь самый одинокий заброшенный угол. Наверное, на мне стоит печать чердака на Чудском озере.

Еще я подумала о том, что находясь в таком японском месте совсем одна, засыпая, как японка, на футоне, я, сама того не сознавая, становлюсь тоже в некотором смысле японкой. Ведь невозможно не быть японкой, когда живешь совсем по-японски.

Может быть, просыпаясь, я буду теперь особенно пристально вглядываться в зеркало: не появили