Ира Крамер, Светлана Рудакова. Сказания Дивных Времён. Зов предков. Дети Велеса. Велимир. Ярина

ВЕЛИМИР

Нападение

Велимир вёл свою первую дружину к дальним заставам. Пять дюжин отборных бойцов — не войско для большой войны, а глаза и уши князя Валдая в дальних землях. Отец наказал: "Посмотри, послушай, вернись живым. Воевать пока рано."

Высланный вперед Добрыня Златовласый появился точкой на горизонте. Точка быстро увеличивалась. Три коротких свистка, один длинный — «Враг! Много!». Звук донёс весть о ещё незримой угрозе. Наконец, отряд увидел дозорного с поднятой рукой, сжатой в кулак. Дружина замедлила ход, остановились, всматриваясь в даль, прислушиваясь к шорохам расстилавшейся перед ними степи. Тишину нарушало только дыхание коней и крик дикой птицы. В ушах раздавался стук собственных сердец. Подъехал Добрыня:

— Княже, отряд кочевников. Больше, чем нас. Дюжин шесть–семь. Но идут словно кого-то высматривают.

Велимир сжал сильнее поводья — чтобы не выдать, как дрожат пальцы. Вот оно — первое испытание. Отец предупреждал: "В степи два врага — те, что грабят всё и всех, и те, что охотятся за чьей-то головой".

Ветер нежно пробегал по волнам серебряного ковыля. Над небольшим курганом разносился щебет птах, чуть далее несла река Идиль свой неподвластный времени поток, образуя излучину у подножья кургана. Вдоль крутого берега видны были рощицы и кусты, обещая путникам отдых в знойный день. Ничего не предвещало беды.

На вершине кургана показался всадник. На бурхасе его медные бляхи вспыхивали зловещим огнем в лучах солнца. Голову венчал остроконечный шлем-халхе с белыми перьями. Тегин^[1] — принц Барсбек аль Хазари.

Из-за плеч его торчали рукояти сабель. Статный и гордый, как степной бог, восседал он в седле, украшенном магическими знаками. Прищурив темные, раскосые глаза, осматривал острым взглядом, раскинувшиеся перед ним окрестности. За спиной его, ощерившись копьями, появилась печенежская орда, войско его дяди — хазарского кагана.

Велимир похолодел. Неслучайная встреча. Барсбек охотился именно за ним.

— Знаешь его? — спросил Неманя, заметив, как изменилось лицо княжича.

— Это... друг детства, — хрипло ответил Велимир. — Он пришел не за добычей, а за кровной местью. Он пришел за моей головой.

Барсбек аль Хазари поднял саблю к небу — древний знак вызова.

— Ахла!^[2] — выкрикнул он.

— Улу-улу-улу! — завыло войско готовностью к бою.

Дружинники Велимира, не сговариваясь, сдвинулись ближе к княжичу — стена живых щитов, готовая умереть за своего вождя.

Семь дюжин против его пяти. Враги — степные волки, привычные к войне. А половина дружины Велимира — молодые, в первом походе.

— Княжич, что прикажешь? — верный друг Неманя уже держал руку на мече.

— Поступим так, — тихо, но четко приказал Велимир. — Жеманя, бери лучших. Разделитесь. Ударьте по ним с двух сторон, задержи, сколько сможешь. А я возьму Барсбека на себя.

Жеманя подъехал ближе, приобнял Велимира, похлопывая по плечу:

— Помнишь, как дрались деревянными мечами в детстве и клялись под старым дубом: «Один хранит всех, а все хранят одного»?

 — Помню. Ты тогда сказал: "Твоя дружина всегда будет стоять горою за своего князя".

— Так иди, княже. Пришло время стать за тебя горою. Только не вздумай геройствовать. Отец твой голову с нас всех снимет, если ты не вернешься. Княжич, спасай себя!

Велимир опустил голову, наконец, приняв решение, сказал:

— Я с Неманей и Путятой прорываюсь к реке, а потом к лесу. Отвлеку Барсбека на себя. Там встретимся. Если не встретимся... — Велимир помолчал. — Жеманя, если меня или Неманю убьют, ты старший. Доведи людей до дома.

Жеманя кивнул Велимиру, приподнялся в седле, резко свистнул и отдал приказ:

— Стрела! — Развернул коня к своим бойцам, обернулся и крикнул на прощание: «Не забывай меня, Велимир. И помни: мы тебя живым вытащим, хочешь или нет.»

Дружина мгновенно перестроилась в "стрелу" — острый клин, направленный в сторону кургана. Впереди — лучшие бойцы с большими щитами, сзади — молодые, но они уже не дрожали от страха, а горели жаждой боя.

— Хайда!^[3] — резко выкрикнул Барсбек, и голос его прогремел над степью.

Его всадники загудели в ответ, поднимая над головами изогнутые клинки и копья с черными перьями. Барсбек опустил саблю, и его воины рассыпались по кургану и полю серыми тенями. Началась охота.

— Теперь! — крикнул Велимир.

Жеманя с дружинниками ринулся навстречу врагу, а Велимир с Неманей и Путятой помчался к реке.

Барсбек медленно повернул коня в сторону беглецов, оставляя печенегам Велимирову дружину на расправу. Рядом с ним только остался сотник Албак — старый воин с лицом, изрезанным шрамами, и мертвыми глазами убийцы. Этого хватит. Трое против двоих — не охота, а забава для закаленного в боях Барсбека. Любо было ему, когда жертва имела удел на спасенье. Так интереснее.

Хорошие кони стояли на службе у княжеской дружины — резвые скакуны, купленные у печенегов за серебряные монеты. Они легко удалялись от кургана, копыта едва касались земли, гривы развевались, как боевые знамена.

Велимиру даже показалось, что успеют добраться до леса, когда услышал свист стрел. Обернулся — и увидел, как Путята, его старый воевода, медленно сползает с седла. Руки нелепо взмахнули в воздухе, словно он пытался ухватиться за ветер, и тело рухнуло на землю.

— Путята! — крикнул Велимир, дергая поводья.

— Не останавливайся! — заорал Неманя. — Мертвого не спасешь, а живых погубишь!

Сердце кольнуло до боли. Воевода теперь лежит в траве, и некому даже глаза закрыть.

— Княжича — только живым! — рявкнул Барсбек. Он пришпорил своего вороного жеребца — могучего скакуна, которого сам выбирал на конских ярмарках Саркела. Конь взвился на дыбы, заржал, чуя близость охоты, и рванул вперед. Серебряные бляхи на уздечке звенели боевой песней, копыта выбивали дробь по твердой степной земле. Барсбек не торопился. Гнал коня ровно, размеренно. Он был опытен в погонях, знал, что кони убегавших скоро устанут, дыхание собьётся, и начнут терять ход. Вот тут и начнется самая охота. И не ошибся. Расстояние между беглецами и преследователями сокращалось — медленно, но неотвратимо. Велимир с Неманей били пятками по тяжело ходящим бокам лошадей. Шерсть животных потемнела от пота, из пастей шла пена, срываясь липкими хлопьями на всадников.

— Ахла-ахла-ахла! Хурдай!^[4] — яростно звучало за спиной. Стрела пролетела над ухом шипя, как полевая гадюка.

Впереди, за излучиной, прямо над речным обрывом, показалась небольшая роща. Еще несколько шагов и... Велимир успел нырнуть в спасительную тень деревьев, когда за спиной раздался резкий свист — Неманя разворачивал коня.

— Куда?! Давай дальше! — крикнул Велимир.

— Гони, княжич, я задержу! — отозвался Неманя, снимая с плеча лук.

Он встал в стременах, прячась за стволом старого дуба, и пустил первую стрелу. Промах — руки дрожали от усталости. Вторая стрела тоже ушла в сторону, но хазары сбавили ход. Неманя натянул тетиву в третий раз, когда стрела Албака с глухим, мясистым звуком вонзилась в грудь его коня. Животное взвилось от боли, заржало, забилось. Неманя пытался удержаться в седле, но конь, обезумев, рванулся к реке и сбросил всадника прямо с крутого берега.

Всплеск. Тишина.

Велимир краем глаза заметил, как исчез его друг, почти брат, но крик Албака заставил его со всей силы стегануть вороного. Роща закончилась, и перед Велимиром раскинулось поле. На другом конце его темнела полоска спасительного леса.

Хазары — дети степи, они привыкли, что конь решает исход боя. А народ Велимира — рожден среди деревьев, вскормлен лесными тропами, воспитан в зеленых чащах. Там он будет сильнее. «Доберусь до леса — и посмотрим, кто кого», — подумал княжич, вжимаясь в седло. Близость цели придала всаднику сил, чувствуя хозяина, конь прибавил ходу. Велимир вжался в мокрый от пота круп верного скакуна, стараясь слиться с ним воедино. Верный друг хрипел от усталости... дыхание сбилось, но все еще нес своего хозяина.  «Еще немного, еще чуть-чуть...» — взывал Велимир ко всем богам.

Барсбек уловил момент и прибавил ходу. Расстояние между охотником и жертвой стремительно сокращалось. Велимир уже слышал храп хазарского жеребца, звон удил. До бора — каких-то пятьдесят шагов. Конь под ним начал спотыкаться, силы покидали верного друга. В колчане не осталось ни одной стрелы. Только меч на боку. Просвистела стрела у щеки. Еще одна ударилась о седло, третья вонзилась в землю рядом с копытами коня.

— Давай, родной, давай! — закричал Велимир, — Еще миг — и мы в лесу!

Ноздри скакуна раздувались, он нес своего хозяина к спасению. Несколько стрел пролетели рядом! Барсбек с Албаком гнали Велимира, как загонщики дичь, не давая скрыться среди деревьев, заставляя кружить по полю. Велимир подчинился, и несся вдоль кромки леса. Вдруг он резко натянул поводья, конь встал на дыбы, поворотом рванул прямо к лесной чаще. До первых деревьев можно было почти дотянуться рукой.

Внезапно конь рванул в сторону, как если бы наступил на змею. Заржал — не от усталости, а дикого ужаса. Велимир натянул поводья, пытаясь унять коня и удержаться в седле. Но животное не слушалось. Оно пятилось, воротило морду от кустов. Чего он боится? Велимир видел только деревья, кусты. В какой-то момент в чаще мелькнула огромная тень.

— Тере килеш алырга^[5]! — послышался крик за спиной. — Брать живым.

Враг совсем близко — настолько близко, что княжич слышал металлический звон доспехов, хриплое дыхание коней, даже скрип кожаного седла.

Времени не оставалось. Еще мгновение — и хазарские руки схватят его, свяжут, потащат в полон.

— Давай же! — взмолился Велимир, изо всех сил хлеща верного скакуна.

Но животное только сильнее сопротивлялось, пена изо рта стала красной от крови. Что-то в дебрях пугало его больше, чем смерть. Больше, чем стрелы и крики врагов. Конь чуял то, чего не видел человек.

Стрелы полетели чаще. Одна из них, видимо, задела коня в круп. Скакун взбрыкнул изо всех сил, дернулся, взвился, и сбросил всадника.

Велимир полетел в траву, больно ударившись плечом о камень. Мир закружился, в глазах вспыхнули искры. Конь умчался прочь от леса, прочь от того, что его так пугало. Где-то позади ржали кони противников, испуганные лесом и обезумевшим конем Велимира. Слышались резкие окрики Барсбека и Албака, пытающие унять своих скакунов. Велимир вскочил, и пригнувшись, метнулся к кустам. Плечо свербило, как будто в него воткнули раскаленный гвоздь, в глазах плыло, но он бежал глубже в лес.

Шаг… ещё один… ещё.

Заросли орешника – вот, уже рядом, густые, зеленые, обещающие укрытие. Еще немного, и можно нырнуть в чащу, спрятаться среди стволов и корней. Стрела чиркнула по ноге. Велимир споткнулся и рухнул прямо в заросли, ломая ветки, царапаясь о колючки. Падая вперед, Велимир краем глаза узрел тень — черную, огромную, надвигающуюся сзади. Тень смерти.

Барсбек спешился, отпустив коня и шел, неторопливо, как охотник к раненому зверю. Белые перья на шлеме покачивались в такт шагам, сабля в руке отражала солнечные блики. Лицо бывшего друга детства, ставшего клятым врагом, казалось спокойным — лицо человека, который знает, что добыча никуда не денется.

— Беги, княжич, беги, — усмехнулся Барсбек. — Мне нравится, когда добыча сопротивляется.

Велимир попытался подняться, но ноги плохо слушались. Кровь из раны на бедре просачивалась сквозь порванную ткань. Руки дрожали, в глазах мутилось. Пальцы цеплялись за траву, за корни, за камни — за все, что могло дать опору. Каждое движение отдавалось пульсирующей болью, но он не останавливался.

«Не сдамся», — твердил он про себя. — «Не сдамся живым.»

Орешник — еще два локтя, и можно нырнуть в густые заросли.

— Ханның улы!^[6] —прогремел со стороны поля резкий голос Албака.

Шаги затихли.

Из густых кустов раздался рык, от которого кровь застыла в жилах — низкий, утробный, полный боли и ярости. Ломая все на своем пути из зеленых сумерек появился огромный бурый медведь, больше любого, которого видел Велимир в своей жизни. Шерсть на загривке встала дыбом, из пасти капала слюна, глаза горели дикой яростью. Медведь был разъярен и готов разорвать все живое на своем пути. Барсбек замер, не решаясь войти в лес. Албак где-то за спиной выругался по-хазарски. Его ахалтекинец^[7] шарахнулся в сторону, чуть не сбросив всадника. Степные скакуны, храбрые в бою с людьми, превращались в дрожащих жеребят перед лицом лесного, древнего врага.

Велимир оказался между двумя смертями — человеческой и звериной. Слева — хазарский принц с обнаженной саблей. Справа — разъяренный медведь размером с небольшую избу. Рука сама потянулась к мечу. Стальная рукоять показалась теплой и знакомой. Велимир медленно высвободил клинок из ножен.

«Буду драться с тем, кто первый подойдет слишком близко», — решил он. — «И пусть Велес рассудит, кому достанется моя душа.»

Странно, но страх ушел. Только холодная решимость и какое-то облегчение. «Наконец-то все кончится.»

Птицы замолчали, ветер стих. Природа замерла в ожидании кровопролития. А медведь рычал — низко, утробно, открывая крепкие желтые клыки, покрытые пеной. В его глазах горела ярость потревоженного зверя, готового перегрызть хребет любому, кто окажется рядом — будь то человек или лошадь.

Барсбек крепче сжал рукоять сабли. «Так вот почему конь княжича не хотел идти в лес», — понял он. — «Чуял хозяина чащи.» Барсбек отступил, поймал из рук Албака уздцы своего рвущегося коня, натянул поводья так сильно, что кожа сбруи заскрипела. Вороной вставал на дыбы, крутился волчком, пытался понести. Хазарский принц, с детства сросшийся с седлом, цепляясь коленями, повис на шее, усмиряя четвероногого друга голосом и руками.

— Тихо, мой храбрый! — шептал он коню. — Тихо! Не позорь хозяина!

Но тот не слушался. Медведь — хозяин леса, царь зверей, против которого бессильны копыта и скорость. Древний страх оказался сильнее дрессировки.

Медведь двинулся на Барсбека с Албаком пытающихся унять своих беснующихся лошадей. Не крадучись, как на охоте, а напролом — широкой, тяжелой поступью хозяина. Земля дрожала под его лапами, ветки трещали, листья сыпались дождем. Зверь шел с диким рыком. Три сажен роста и весу в нем, как в двух быках.

Спешившийся Албак прицелился и выпустил две стрелы в медведя. Одна попала зверю в плечо, вторая куда-то в живот. Раненый медведь продолжал идти, и это делало его только опаснее. Велимир изо всех сил пополз в гущу кустов, стараясь укрыться от двух опасностей, оказаться сзади, подальше от медведя. Великан замедлил ход, грозно размахивая черными лапами в сторону Барсбека.

Албак еще раз натянул тетиву. Свою последнюю стрелу он послал в надвигающегося зверя, но рука дрогнула, и стрелок промахнулся. Велимир почувствовал удар — не боль, а именно удар, как будто его ткнули палкой. Стрела вошла в бок, пробив кольчугу. Мир поплыл перед глазами, краски потускнели.

«Все», — подумал он с каким-то облегчением. — «Теперь точно все.»

Янтарные с зелеными прожилками глаза Велимира — глаза его рода, глаза лесных князей и тартарской принцессы — медленно закрывались. Силы покидали тело. Последнее, что он увидел — огромную черную лапу, которая тянулась к нему из сумрака леса, точно сама смерть решила забрать его лично.

Тьма сомкнулась над Велимиром, словно вода над утопленником. Где-то далеко кричали люди, ржали лошади, ревел медведь. Преследователи уносились в степь от проклятого леса. Но его это больше не касалось.

«Конец», — шептал лес, продолжая жить своей жизнью, не обращая внимания на судьбы людей, разыгрывающиеся под его сенью.

Лес

Сознание возвращалось медленно, будто душа, блуждавшая меж мирами, обретала плоть. Сперва боль — жгучая, пульсирующая в каждой жилке. Затем тяжесть, словно Мора проверяла тело, стоит ли забирать эту душу. И лишь потом — удивление: жив. И запах... запах хищника, от которого кровь стыла в жилах. Кто-то лизало его раны... но кто?

Сквозь свежую листву пробивались золотые лучи солнца, играя в прятки с тенями и танцуя на его веках. Где-то высоко в кронах перекрикивались птицы — звонкие, радостные голоса летнего дня.

Через полуприкрытые веки он заметил огромную тень, кружащую вокруг него. Сердце екнуло! Но... морда, склонившаяся над ним, дышала не смертью, а странным покоем. Это был не волк, а душа воина, заточенная в звериную плоть, или лесной дух в обличье серого. И эта белая отметина на груди — будто лунный свет застыл на темной шерсти...

Велимир сжал рукоять меча, готовясь к последней схватке. Но зверь лишь принялся дальше вылизывать раны, как волчица — раненого детеныша. В желтых глазах не отражалось ни злобы, ни голода. Они светились странным, почти человеческим разумом — будто Велимир уже видел этот взгляд

— Верея, — прошептал Велимир и мир вдруг перевернулся, перед глазами замелькали картины далекого детства. (…)

ЯРИНА

Лужок зарос иван-чаем, таким высоким, что мог скрыть Яринку полностью. Она, конечно, не великанша-волотка, но всё же немаленькая для своих двенадцати лет. Два аршина в ней росту! А вырастет, будет такая же высокая, как маменька и тятенька. Во всей округе таких рослых больше нет. Яринке это нравилось. Она считала, что её родители – самые красивые в деревне. А сердитая соседка Иголка называла маму пыня[8], слишком гордая, мол! А всю их семью – странь, гарипы[9]!

– Почему так? – обижалась Ярина. А мама поясняла:

– Мы пришлые, неродственные здесь.

«Как же? Мы тут всю жизнь живём! Нас все знают!» – удивлялась девочка.

Иголкины дети тоже дразнились, обзывали Яринку дрыной и визгопряхой[10] за её непоседливость и весёлый характер. Ну и пусть! Нет у неё в деревне подружек, и никто за неё не заступается, но ей и так хорошо. Мама её любит, тятя лелеет, а ей самой есть, чем заняться. В доме, в огороде помочь, в лес сбегать за грибами-ягодами. Или просто так. Далеко Ярина не уходит, но в ближнем леске бывает часто. А там и ёжика встретишь, и лисица мелькнёт, и белка пониже спустится, если посидеть совсем тихо подольше.

Сегодня она пришла за травой иван-чаем. В деревне его все называли пуховик, но мама учила дочку разным названиям. И кипрей, и богатырский чай.

– Вот уедешь замуж в другую землю, а там травки по-иному зовутся. Знать надобно.

 Мама у Ярины травница, всю округу лечит. И дочку свою к делу потихоньку приучает.

Ярина вошла в лесную сень, остановилась на миг, поклонилась, проговорила, как учила мама:

– Здравствуй, батюшка лес! Позволь взять твоих даров, – и пошла к старой гари, где рос иван-чай. Когда-то давно в этом месте сгорела избушка. Рассказывали, что здесь то ли жила колдунья, то ли вековал ведун, но теперь лужайка была накрыта ярким цветущим облаком. Страшные чёрные развалины спрятались за рдяными метёлками.

Девочка подошла к зарослям, начала ломать зелёные стебли и снимать с них багряные цветы и остроконечные листочки с яркими светлыми жилками. Оставшиеся палочки складывала кучкой, их она тоже возьмёт. Матушка разберёт на волоконца и сплетёт верёвку.

– Во лузях, во лузях

   Вырастала трава шёлковая…

Корзинка быстро наполнялась. Яринка работала и распевала песенку, от души, как счастливая пташка. Вдруг ей почудилось, что у песенки появилось эхо. Замолчала, прислушалась – нет, тихо. Снова запела, и вновь вплелась другая мелодия, которую кто-то наигрывал на дудочке. «Кто же это мне подпевает?» Ярина решила схитрить. Оставила работу и тихонько пошла в ту сторону, откуда слышалась чужая песня. Она уже поняла, что музыкант прячется на границе лужайки, и подкрадывалась, как кошка. Дошла до места и выскочила.

Мальчик в белой рубахе и чёрных сапожках от испуга прянул назад и упал навзничь. Резная дудочка отлетела в заросли. Мальчик тут же вскочил на ноги и сердито сказал:

– Зачем пугаешь? Вот ведь шалопутка!

Ярина тоже рассердилась.

– А ты чего ругаешься? Мал ещё! Вот я тебя за вихор оттаскаю.

Мальчик вскинулся, сверкнул глазами и боевито ответил:

– Попробуй только! Я тебя за косу!

– А я тогда твоим матушке с батюшкой расскажу, как ты с девочкой дрался.

– Да и расскажи! Вот и не расскажешь! Тебя к батюшке не пустят. Только подойдёшь к терему, как тебя стражники схватят и в яму бросят. Сиди тогда, плачь.

– Ну, ты и лябзя! Обдувало![11]

Мальчишка надулся, топнул ногой и крикнул:

– Я княжич! А ты, девка, в ноги мне падай и проси прощения!

Ярина упёрла руки в боки и захохотала.

– Какой же ты княжич, если по лесам один-одинёшенек колобродишь? И репей у тебя в волосах.

Мальчик сначала схватился руками за голову, нащупал колючку, выдрал и с яростью отбросил. А потом продолжил, гневно сведя брови:

– Княжич! У моего батюшки терем высокий и войска столько, что до Новогорода в три ряда выстроится.

– В три? – напоказ удивилась Яринка, и мальчик доверчиво, хоть и горделиво подтвердил: – В три! И даже в четыре.

– Твой язык тебя точно до Новогорода доведёт. – Ярина покачала головой. – Столько войска ни одному городу не прокормить.

Вдруг где-то далеко, за лужком, в лесу раздался шум и высокие женские голоса. Они что-то кричали, тягуче и однообразно. В их хор вплелись низкие мужские ноты, а потом и басовитый собачий лай.

– Что это? – Ярина пыталась разобрать, что кричат, а мальчик кинулся куда-то к дереву, поднял из травы синий шерстяной плащик и маленький лук с колчаном.

– Дудочка! – вдруг воскликнул он и полез в гущу иван-чая, раздвигая стебли и оглядывая землю между ними.

Ярина тоже подошла и начала помогать искать. 

– Из-за тебя уронил! – с досадой воскликнул мальчик.

– Подумаешь, дудочка! Новую сделаешь, – отвечала Ярина, усердно шевеля траву.

Тут из общего далёкого гомона выделилось:

– Княжич! Велимир! Подай голос, дитятко!

Мальчик замер, вытянув шею, как почуявшая опасность ласка. А затем резво выскочил из зарослей и задал такого стрекача, что вмиг скрылся из виду. Ясно! Сбежал от нянек. Ярина покачала головой: вот ведь неслух, хоть и княжич.

Она собралась вернуться на свою сторону лужка и вдруг разглядела на земле ту самую дудочку. Подняла, обернулась – хозяина и след простыл. Взяла дудочку себе, дошла до корзинки и продолжила собирать траву. Крики искателей становились всё ближе, наконец, замелькали люди, но наперёд них на лужайку выскочили псы. Огромные большемордые собаки, больше похожие на медведей, рванули прямо на Ярину. Она тоненько завизжала и закрылась корзинкой.

– Черныш, Миляй, Буян, фу! – раздался многоголосый окрик бегущих мужчин. Ярина стояла ни жива, ни мертва, боясь вздохнуть и пошевелиться. Она ощущала жаркое собачье дыхание, слышала тихое повизгивание, но не размыкала глаз и не убирала от лица корзинку.

Наконец совсем близко раздались тяжёлые шаги и заговорили сразу несколько голосов:

– Ах ты ж, какая бедовая! Что ты тут делаешь, глупая? Ведь и погрызть могли. Буян, баламошка этакий, куда попёр?!

Ярина выглянула из-за своей корзинки: перед ней стояли трое мужчин, одетые в добротные коричневые кафтаны, в шапках с отворотами. На кафтанах нашиты птицы с воздетыми крыльями. Люди князя. Ищут наследника. Девочка перевела взгляд на собак. Устрашающего вида псы сидели, не сводя с неё глаз.

– Чего это они, дяденьки? – робко спросила Ярина.

– Стерегут тебя, значит, – ответил один из мужчин. – Ты княжича здесь не видела?

– Видела. Он туда побежал.

Из леска уже выбрались и подошли все отставшие. Были среди них и стражники, и мужчины из Яринкиной деревни. Она поймала взгляд кузнеца Быслава. Он смотрел неприветливо, словно Ярина была в чём-то виновата. Один из людей князя, главный среди всех, одетый богаче, сказал скрипучим, неприятным голосом, в котором чудилось граянье вороны:

– Вытрясли правду?

Ярина удивилась, почему из неё надо трясти правду, она и так всё рассказала. Но такому не возразишь, слушать не будет.

Слуги пояснили с поклоном, куда убежал княжич, и вся куча народа потащилась напролом через иван-чай. Ярина с жалостью смотрела, как сминаются под сапогами стебли и втаптываются в землю великолепные багряные навершия. Когда гомонящая толпа схлынула, лужок было не узнать. Поверженные цветы распростёрлись, как нищие перед богатыми прохожими.

Девочка подобрала рассыпавшиеся листочки, взяла корзинку и пошла домой.

В деревне был переполох. Со взгорка, на котором стоял их дом, Ярина видела суету на главной улице, слышала крики и ржание лошадей. Деревенские – кто торчал у калитки, кто выглядывал из-за плетня. Староста Ждан бежал рядом с каким-то всадником и на бегу кланялся и размахивал руками. На дальнем конце улицы блестели копья, там стоял отряд стражников.

– Доча, иди скорее в дом! – позвала мама. Девочка вбежала в избу.

– Ох, маменька, что сейчас было!

Она пересказала про случившееся, и мама прижала руки к груди.

– Вот же сняголов[12] какой! И что ему в палатах княжеских не сиделось? Люди князя всю округу обыскали, в нашей деревне стража в каждый дом заглянула.

– И к нам?

– И к нам. Глянь, горшок своротили.

И правда, у порога лежали сметённые черепки.

– Хотели твоего батюшку в лес взять на поиски, да он ещё из города не вернулся.

Ярина начала выкладывать на стол собранные листочки и ахнула, всплеснув руками:

– Матушка, стебли-то я и забыла! Совсем из головы вон! – Она по-взрослому стукнула себя по лбу ладошкой и вскинулась: – Сейчас сбегаю!

И не слушая, что говорит мама, подхватила корзинку и снова метнулась из дому. Ну, а что же добру пропадать?

До полянки бежала. Снова пожалела её истоптанного вида и почти сразу увидела нетронутую кучку стебельков. Подняла и вскрикнула: перед ней стоял княжич. Брови насуплены, губы поджаты.

– Ты мою дудочку утащила! – не спросил, а прямо обвинил.

– Да что ты так о ней печалишься? Вот она. Я нашла, да ты уже убежал. А там и погоня за тобой, – Ярина вынула из корзинки и протянула княжичу свирельку.

Тот схватил, сунул за пояс, собрался уйти.

– Ты куда? Пойдём со мной. Там в деревне стражники все овины проверили, всех перепугали. Негоже так!

Она схватила княжича за руку, но он выдернулся, глянул гневно и опять рванул в лес.

– Стой! – завопила девочка и кинулась вслед. Она видела, как он петляет меж деревьев, но настигнуть не могла. Он был младше, меньше ростом, но крепкий и быстрый. Бежал, как молодой заяц, где-то перескакивая кочки и ветки, где-то несясь напропалую. Ярина не успевала, подол сарафана мешал. Коса моталась из стороны в сторону, дыхание сбивалось, потому что она то и дело вскрикивала:

– Да постой же!

В пестроте леса он пропадал, растворялся, и только его рубаха мелькала изредка. Так они и бежали, не разбирая дороги, пока мальчик вдруг не споткнулся и не покатился в овражек. Ярина услышала слабый вскрик и свернула в ту сторону.

Княжич сидел на мягкой лиственной подстилке и проверял, целы ли стрелы в колчане. В стороне валялись плащ и лук. Ярина спустилась вниз, подобрала вещи, присела рядом.

– Зашибся?

Мальчик молча вырвал у неё из руки своё оружие.

– Так тебя зовут Велимир? А меня – Ярина. Ты почему убегаешь?

Княжич не ответил, вскочил, начал отряхиваться. У него была поцарапана щека, Ярина хотела стереть выступившую кровь, но Велимир отдёрнулся. Она всё же намочила край платка в ручейке и протёрла ему щёку.

– До свадьбы заживёт! Моя матушка всегда так говорит.

Велимир вдруг резко сел на землю и расплакался. Растерявшись, девочка присела рядом, обняла и, поглаживая по русой голове, как делала мама, начала нараспев говорить сказку:

– Далеко-далеко, за синими морями, зелёными лесами живёт чудо-птица. Перья переливчатые, и в каждом яхонты и смарагды горят. Коли добыть перо той птицы, то можно загадать любое желание…

Мальчик слушал, успокаивался, а после и вовсе заснул. Ярина знала, что так будет. Деревенские дети, хоть и не жаловали её дружбой, но всё же нет-нет да подбегали с просьбой «заговорить» ранку или синяк. Младенцы на руках своих маленьких нянек переставали кричать, едва Ярина ласково спрашивала, не болит ли животик, не режутся ли зубки. Как у неё это получалось, она и сама не понимала. Знала только, что, начав шептать, сама уходит в сон наяву. Иголкины дети дразнились:

– Рыжая, рыжая, ведьма бесстыжая!..

Небо потемнело, тяжёлые тучи скрыли вечернюю синеву, на плечи упали холодные капли. Ярина потрясла княжича:

– Вставай, дождь начинается!

Они стали выбираться из оврага. Велимир послушно карабкался за ней, всё ещё сонный, вялый.

Ударил и раскатился гром. Неожиданно с небес на землю обрушился такой поток воды, что высокие глинистые берега разом стали гладкими и скользкими. Как ни старались, дети не могли взобраться даже на локоть. Мирный ручеёк под ногами вдруг забурлил и переполнился. Дно оврага превратилось в речку, вода быстро дошла детям до щиколоток. Ослепительно белая молния перечеркнула потемневшее небо. Ручей ещё прибыл, поток усилился, подхватывая палки, перекатывая камни. Надо было двигаться вперёд, искать место пониже, но вода уже дошла до колен, впору было плыть. Как две тростинки, дети стояли обнявшись и сопротивляясь стихии.

– Ветры буйные, громы грозные, успокойтеся, утишитеся! – начала Ярина, припоминая матушкин заговор и жалея, что не выспросила его весь и не выучила, когда однажды услышала. Дождь сёк лицо и руки, ветер выл. Стоять было всё труднее, но и шагу было сделать нельзя. И вдруг поток принёс вывороченный где-то пень. Ярина успела увидеть мелькнувшую корягу, почувствовала, как падает, сбитая с ног, и увлекает за собой Велимира. Мальчик сразу ушёл под воду. Ярина барахталась, пытаясь встать, и видела, как княжича уносит дальше по течению. Синий плащик пузырился, колчан упал с плеч.

– Ааа! – только и вскрикнула Ярина. Она перевернулась на живот и больше не сопротивляясь, позволила нести себя вперёд, только слегка касаясь ногами дна.

 Велимира она увидела впереди. Плащ зацепился за растущий у берега куст. Поток стремился нести свою жертву дальше, но только бесполезно теребил.

– Батюшка овраг, помоги! – взмолилась Ярина. Она, наконец, встала и попыталась идти. Мокрый сарафан мешал, дно скользило. Ярина добрела до мальчика, схватила за руку и потянула из воды. Берег здесь был травянистым и невысоким. Напрягаясь изо всех сил, она вылезла наверх и втащила Велимира. Он не шевелился. 

– Княжич! – звала Ярина, вглядываясь в бледное лицо и синие губы. Она то прикладывала ухо к его груди, то пыталась поймать дыхание. Тщетно.

– Матушка Макошь! – взвыла Ярина. – Спаси! Вставай, Велимир!

Она подхватила его под мышки, стараясь вздёрнуть вверх, но сама чуть не упала и уронила княжича. Он вдруг пошевелился, закашлялся, его вырв