Самое важное испытание

Так поется в древних песнях. Великое Древо первозданно и незыблемо. Корни его проникают к сердцу земли, а верхушка упирается в сердце небес. Его дыхание сотворило Народ, заселивший ветви и листву, и было это правильно. Начался золотой век. В мире и согласии жили множество стай, и бесконечны и полны любви были дары Великого Древа. Всем хватало пищи и тепла. Золотым нектаром сочились фрукты, мягче птичьего пуха была молодая листва, служившая кровом и ложем. 

Но возгордился Народ и возжелал он запретного. Соседняя ветвь показалась крепче своей, плоды в чужих лапах слаще, и кто-то первым обнажил клыки уже не для охоты. А за ним и другие обагрили когти. Первое убийство и первую битву уже не помнили, но дали они начало долгой войне всех против всех.

Разгневалось Великое Древо и позвало старшего сына своего —Ветра. И обрушился на Народ ледяной Ветер, и срывал он листву, сбрасывал с ветвей целые стаи, а у тех, кто сумел удержаться, вцепившись в кору, вырывал сердца, оставляя вместо них дыры, и такая гибель была страшнее. Семь дней и семь ночей бушевал ураган, и из сотни стай в живых осталась лишь горстка раскаявшихся — тех, кто укрылся в священном дупле и неустанно молился во время бури. Утих Ветер, и осмелились выжившие покинуть дупло. Старались они жить, как и раньше, но только праведнее и в неустанном покаянии. И вновь дары и благость Великого Древа снизошла на них, и наивно посчитали они себя прощенными. 

Прошло время, и стали появляться у них детеныши, у которых вместо сердец были дыры в груди. Однажды первый из рожденных после Великой кары проснулся посреди ночи в волнении и тревоге. Он услышал зов, неразличимый другими. Сердце звало его. И путь его лежал вниз по стволу —туда, куда прежде никто из стаи не спускался. Испуганная мать, не поверив, упросила его остаться. Три рассвета он встретил, и каждый раз тосковал все больше, а на четвертый обратился в камень и упал вниз с ветвей. Троих следующих, когда их позвали сердца, родичи безропотно отпустили. Вернулся только один. Сердце билось в его груди, а на устах была печать молчания о том, что с ним случилось. 

Так поется в древних песнях.

 

***

Добрый день выдался для похода. Небо ясное, тепло, брат наш ветер ласков и лишь слегка треплет по шерсти, а не заставляет плотно прижиматься к стволу. Мы юны и сильны. Пока еще детеныши, но пройдет менее трех закатов, и мы станем взрослыми. Вернемся взрослыми. Те, кто вернется.

С рассветом мы готовы к нисхождению. Всю нашу предыдущую жизнь мы готовились к этому событию, самому важному, единственно важному в жизни. Будь у меня сердце, я бы тревожился. Но за ним мне только предстоит отправиться, а значит, тревожится за меня пока только мать. Как за других тревожатся их матери. Говорят, нельзя привязываться к детям, не прошедшим испытания, так как справятся с ним не все. Но можно ли запретить той-что-выносила-и-родила болеть и переживать за свою плоть и кровь?

Отцам легче. Они не общаются со своими детьми, пока те еще детеныши — это удел матерей. Кормить, заботиться, воспитывать — у тех-кто-оберегает-и-защищает хватает иных забот. Знакомятся, лишь когда те обретают сердце. И эти отношения уже на равных — не малыш и взрослый, но взрослые оба.

Я даже не знаю, кто подарил мне жизнь — как ни расспрашивал мать, она лишь улыбалась и говорила, что наша будущая встреча станет для меня сюрпризом. Пытался угадать сам и, кажется, угадал: заметил пару раз пристальный взгляд в мою сторону. Сильный, высокий, один из лучших наших охотников. Мама выбрала самого достойного.

...Она вылизывает мне шерсть меж ушами. Она пахнет печалью и страхом. Мне странно это. Я самый сильный и ловкий из молодых. И она это знает, как и все остальные. Обряд... Сколько я расспрашивал ее и других — все молчат. Рассказывать нельзя. Но что бы это ни было, я смогу справится со всем, я лучший.

 

Провожать нас выходит вся стая, даже старики покидают свои гнезда, чтобы обнюхать напоследок или лизнуть юных родичей в плечо. Ко мне подходит Нанг и молча касается своим лбом моего. Он очень стар: глаза слезятся, глубокие морщины на лбу кажутся узором на глине. Все знают, что он скоро уйдет — наверное, сразу, как дождется нас. 

Так заведено в племени: оставлять родным свои сброшенные оболочки некрасиво — возиться с ними удовольствие небольшое. Почувствовав, что силы на исходе, прощаются, отдают наказы детям и, выбрав одну из боковых ветвей, уходят по ней. Повезет, если ветвь окажется не слишком длинной: тогда сил хватит, чтобы дойти до края и бросится вниз. Говорят, открывшийся в последний миг простор — самое прекрасное и самое сильное впечатление за все прожитые годы. Если путь слишком далек, то бросаются вниз, не дойдя до конца ветви. Главное, чтобы сил хватило на сам прыжок. 

Некоторые из тех-кто-очень-долго-живет уходят вверх. Подыматься в разы труднее, мышцы рук и спины должны быть крепкими, поэтому это те, кто мог бы еще несколько лет прожить в кругу семьи. Идут вверх не только старики, возраст неважен. Откуда-то вдруг появляется непреодолимая тяга дойти до самой вершины Великого Древа. Отчего она возникает? Не знаю. Из тех, кто ушел, ни один не вернулся.

 

... И вот мы спускаемся. Я чувствую, как само Великое Древо торжественно гудит и пружинит под лапами. Нас ждет долгий путь вниз по его стволу к нашим сердцам. Мы услышали их зов прошлой ночью, песнь, которую ни с чем не спутаешь. Я часто кладу лапу в пустоту в грудной клетке и представляю, как в ней поселяется что-то живое, как оно меняет меня, и я становлюсь взрослым.

Нас трижды по семь. Как когтей на трёх лапах. Это счастливое число, оно предвещает удачу. 

 

Поначалу идти было легко и привычно. Знакомые с младенчества крепкие ветви. Упругие листья, по которым так просто спускаться, перепрыгивая с одного на другой. 

Шли молча, изредка переглядываясь. Праздно болтать в такой день не принято. Впереди мелькала, то и дело отвлекая на себя взор, спина Шалого. Гибкая, с блестящей короткой шерстью. Шалый —мой сверстник, напарник по играм и вечный соперник. Наши матери дружат, они ближе, чем сестры — неудивительно, что мы с ним с рождения вместе. Нам никогда не скучно, хотя порой дело доходит до потасовок: обидно, когда другой оказывается сильнее, или быстрее, или ловчее. 

До ночи мы продвинулись достаточно далеко, и уже этим можно было гордиться. А для ночлега даже временное гнездо плести не пришлось: мы нашли прекрасное дупло — больше, чем наше племенное. В нем поместились все. Спали хорошо. 

А вот наутро погода ухудшилась. Ветер стал зол и холоден. Пришлось прижиматься к стволу и двигаться медленно, цепочкой. Ползти головами вперёд. Широких дорог-ветвей, ведущих в стороны, становилось все меньше. Непривычная пустота вокруг, голая, без листьев. А внизу проступила полоса серого тумана. Граница. Это единственное, о чем нас предупредили. Да еще о том, что мир внизу совсем другой, враждебный.

Последним добрым знаменьем была встреча с другой стаей, поднимавшейся нам навстречу. Их было немного, и они отличались от нас. Взрослые, только что получившие свои сердца. Или отвоевавшие их? У многих были серьезные раны, все выглядели потрепанными и уставшими. Мы ни о чем не спрашивали, лишь почтительно приветствовали, прижимаясь к стволу. Кто-то молча проходил мимо, а кто-то, наклонившись, ласково лизал наши макушки, благословляя на дальнейший путь.

Нам предстояла еще одна ночевка. Мы решили сделать ее на последней могучей ветке. Когда подобрались к ней близко, опять почуяли чужие запахи. Ничего удивительного: у всех молодых во всех стаях зов сердец приходит примерно в одно время. Мы приветствовали чужих-но-как-мы. Чем теснее, тем теплее. Сбились в единый клубок, и злой ветер не мог достать нас и заморозить.

О мою спину грелась незнакомая самочка. Ее голова была прямо поверх моей. Я уже почти заснул, когда она вдруг зашептала мне в ухо:

— Ты мне нравишься, свой-чужой брат. Давай ты заберёшь меня в свою стаю? Если мы пройдем обряд. 

— Когда мы пройдем обряд, я буду иначе решать. Я не могу давать обещания сейчас, — ответил я заученно. 

Она тоже понравилась мне. Пахло от нее приятно. Белки глаз были чуть зеленоватыми, а шерсть на груди, на той впадине, что вместо сердца, длиннее обычной и шелковистая.

— Знаю. Но поговорить-то сегодня мы можем. Так, как будто у нас уже есть сердца. Я любила в это играть, когда была маленькая.

— Как можно представить то, чего ты лишен? — Она была странная, она удивляла.

— Можно. Иногда мне даже казалось, что оно бьется. И я всегда думала, какой буду, когда стану другой.

— Такой же, только лучше — так все взрослые говорят.

— А у вас говорят о том, что нас ждет на испытании?

— Нет. 

Она выдохнула с сожалением. Ее дыхание было приятным и теплым, оно щекотало мне ухо.

— У нас тоже молчат. Мама только сказала, что я точно узнаю свое сердце, не ошибусь. И еще, что получить его будет трудно. Надеюсь, мы сможем, свой-чужой брат.

— Надеюсь, своя-чужая сестра. Удачи нам завтра и теплого ветра.

 

Но утро выдалось зябким. Мы сообща сумели поймать большую птицу и наелись до отвала. Я все думал, почему ей, такой глупой и неуклюжей, сердце дано с рождения, а нам, умным и ловким, нужны испытания, чтобы его получить. 

Немного отдохнув после обильной пищи и припрятав недоеденное до возвращения, мы продолжили путь. Кора скользила под лапами. Ветер стал чуть ли не ураганным, он вдавливал нас в ствол, обжигал холодом спины под шерстью. Лишь к обеду мы добрались до туманной полосы, нырнули в нее, как в холодное молоко, один за другим. И каждый оказался сам по себе. Не стало ни звуков, ни запахов. Мы не видели ни друг друга, ни даже собственные лапы. Стих и ветер. 

Упрямо и медленно я двигался вниз, проверяя на прочность каждую ветку. Так же ползли и другие. Туман — это уже начало испытания или еще нет? Оторванный от привычных ощущений, не чувствуя сородичей рядом, я впервые за время нашего путешествия испытал страх. Словно снова стал маленьким детенышем и мать куда-то делась, братьям и сестрам не до меня, а мир вокруг странный и пугающий.

Вынырнул я из белесой пелены внезапно и оказался первым. За мной стали появляться и остальные члены моей и чужой стаи. Все добрались, значит, это не было главным испытанием. Мы оказались у самого основания Великого Древа. Нам немного рассказывали о том, какое оно, подножье, но мы и представить не могли, как жутко видеть расстилающийся во все стороны простор — нечто плоское без конца и без края. Мы спустились, держась друг за друга, боясь сделать шаг в сторону от привычной теплой коры, до последнего не отрывая от нее лап.

 

Земля была серой. И очень холодной — морозила ступни, которые мы, в конце концов, решились опустить на нее. И ещё повсюду были разбросаны крупные камни, похожие на застывшие фигуры. Фигуры таких же, как мы? Или это те, кого злой ветер сбросил с ветвей во время великой катастрофы?

Потом появились другие. Они не спустились, подобно нам, по стволу, а вылезали из земли, из нор между корней. Чужие-чужие. Совсем не похожие на нас. Страшные, уродливые: бурая кожа с редкой шерстью, костистые передние лапы, когти на которых гораздо острей и длинней, чем наши. Тела же, напротив, плотные и короткие, нелепо сидящие на мощных задних лапах.

Единственное, что нас объединяло, делало схожими — зияние в груди. Пустота, которая должна быть заполнена. Они тоже пришли за сердцами. 

Мы и чужие смотрели друг на друга в настороженном молчании. И вот появилось первое сердце. Возник в воздухе огненный шар, и запахло озоном. Его узнали сразу двое — один из нас и один из них, и вместе бросились к нему и сцепились в яростной схватке.

Значит, вот оно, испытание: великая битва, в которой мы должны доказать свое превосходство, отвоевать то, что должно биться у нас в груди. Теперь мы и чужая стая смотрели друг на друга с ненавистью.

Вскоре мне стало не до других. Появилось мое сердце и позвало меня. Какое же оно было сияющее и прекрасное! Еле слышное пение, манившее меня ночами, превратилось в торжествующую мелодию, заполнившую всего целиком, неудержимо манящую к себе. 

Краем глаза я увидел бурую тень, метнувшуюся в ту же сторону. Чужой бежал к моему сердцу. Как он смел посягать на то, что должно принадлежать мне, что не может быть ничьим другим, потому что зовет меня? Ярость, доселе незнакомая, затопила меня с головой. Я рванулся вперед и опрокинул врага, не дав ему сделать последний прыжок и сомкнуть лапы на сверкающем шаре.

 

Нам было одинаково неудобно. Мое тонкое и легкое тело предназначалось для того, чтобы карабкаться по великому стволу и его ветвям. Стоять и двигаться на ровном было непросто. Ему же, живущему в корнях и привыкшему передвигаться под землей, на открытом просторе было неловко. 

Чужой пригибался и болезненно жмурился, прикрывая от яркого света белесые глаза. Он был сильнее и крепче, а я шустрее и проворнее. Скинув меня со спины, он ударил лапой, и его когти впились мне в плечо — так глубоко, что все тело пронзило болью. Но мне удалось вывернуться и сомкнуть клыки на его боку. Он был почти слеп на дневном свету и медлителен. На каждое его движение я успевал сделать три — недаром я считался лучшим из молодняка моей стаи. 

Схватка была недолгой. Он понял, что проиграл, и больше не пытался нападать. Лежал на спине, подставив мне беззащитное брюхо. Раны на его теле кровоточили сиреневым. Я мог бы убить его. Даже должен: чтобы забрать сердце, мне нужно было повернуться к нему спиной, и ничто не мешало ему в этот момент сделать рывок и вцепиться мне в шею. Я зарычал угрожающе, а он жалобно заскулил, признавая мою победу. 

Поверив, что он не способен на подлость, я не стал добивать поверженного врага. Сердце... Оно было обжигающе горячим и пульсировало. От него стало жарко. Я внимательно осмотрел его и обнюхал. Пахло свежо и пряно. Я поднес его к груди, и из него тут же потянулись тонкие искрящиеся нити, коснулись шерсти. Оно просило, чтобы я вложил его в себя, и оно зажгло бы мою кровь и заставило увидеть мир новым и полным. Но что-то мешало мне это сделать. Ярость битвы потухла, грохот зова в голове утих, а песня моего сердца неуловимо изменилась: теперь я различал в ней ласковые и грустные ноты. 

Зачем-то я вновь взглянул на чужого-чужого врага. Представил, как вернусь домой полным и целым, а он останется здесь недвижим. Взрослый не может жить без сердца. Окаменеет. Станет одной из серых скал— теперь я понимал, отчего их так много вокруг. 

 

Почему оно должно принадлежать кому-то одному из нас? Сердце ещё не стало частью меня, но я уже ощущал нечто незнакомое и болезненное. Горечь? Чувство вины? Словно ощутив это, враг протянул ко мне лапу. В его глазах я различил мольбу и надежду. Повинуясь не мыслям даже, а чему-то более глубокому и важному, я вонзил когти в пульсирующий огненный шар и стал медленно рвать его на две части. Было больно и страшно, по-настоящему страшно. Но вот у меня уже не одно сердце, а две равные его половины. И между ними тянутся нити, с которых капают оранжевые огненные капли.

Я вложил половину сердца в протянутую лапу, а затем быстро, одним движением приложил свою к выемке в груди. Хватит ли ему тепла, чтобы зажечь меня? Не останемся ли мы оба здесь каменными изваяниями? 

Огня хватило и жара тоже. Я чувствовал, как что-то новое и невозможное разливается по моим жилам. Нити между двумя половинками не порвались, и я увидел его память, а он, я знаю, видел мою. Подземные чертоги с замшелыми стенами, светящимися зелёным и фиолетовым, живые кристаллы, сплетения тел в ритуальных плясках... Золотистые плоды среди шуршащих листьев, бегущие от дыхания высокого ветра облака...

Потом нити оборвались. Но остались память, и тепло, и болезненная нежность. Я помог подняться своему брату с земли. Мы смотрели друг на друга, и не нужна была речь, чтобы понимать.

 

 

А потом мы огляделись по сторонам. У каждого была своя битва, и каждый сражался, как мог. Я видел сплетенные тела тех, кто не сумел вовремя остановиться. Они так и погибли в схватке, и теперь застывали камнем, а сердце, выросшее для них, чернело и гасло. Были те, где победитель с торжествующим ревом вкладывал в себя сердце целиком и тут же сгорал от невыносимого жара. Пока его поверженный враг становился скалой, ветер разносил черную угольную пыль.

Среди таких был и Шалый. Мой Шалый. Когда я увидел, что он держит в обеих лапах пылающий шар, а поверженный враг бьется в агонии у его ног, крикнул, чтобы предупредить. Не успел...

Подобных Шалому было все же было меньшинство, и я был этому рад. Самочка, с которой мы шепталась ночью, одной из последних добралась до своего сердца. Они с противницей даже не начали драться, но наклонились, соприкоснувшись носами, и вдвоем осторожно разломили его. Кажется, их половинки были ярче и больше, чем у всех прочих. 

Я подумал о том, что она нравится мне еще сильнее и нужно забрать ее в своё племя.

Мы прощались у подножья Великого Древа. Нас ждал долгий путь наверх, а их вниз, в глубину. Никогда больше дороги наши не пересекутся, но отныне у нас будут общие сны. Про подземные чертоги или про бескрайнюю синеву, неважно. 

Оглянувшись в последний раз, отметил, как же он красив, мой брат: мощные мускулы спины и шеи, твердый подбородок, бронзовый отлив шерсти. Махнул ему, сдержав слезы.

Мы подымались бок о бок с моей подружкой. Не только мы— появились и другие пары. Давно замечено: больше всего свадеб в племени заключаются вскоре после обретения сердец.

Как же она прекрасна... Не знал, что от влюбленности голова может идти кругом и все время хочется петь. И в то же время в сердце, таком огромном и невероятном, жила острая боль. За Шалого, который мог, но не стал моим самым близким другом.

А когда моя прекрасная подружка вскрикнула, уколов шипом подушечку лапы, меня пронзила боль, словно поранился я, а не она. Так странно.

Мы почти не говорили, поднимаясь по веткам. Мы знали, что этот день никогда не забудем. И ещё мы знали, что никогда не сможем рассказать своим детям про суть обряда.