— Что может быть препошлее и прескушнее, чем затертый до дыр сюжет про убийство женщины мужчиной? В припадке ревности жестокой, на почве страсти роковой. А Лев Николаич взял этот немудрящий сюжетец и сделал из него «Крейцерову сонату». Таким образом, литературно отпраздновав свое пятидесятилетие. Со свойственным Толстому творческим размахом.
— Да уж, подкинул страждущим тему для обсуждения. На века! «Что это, как не исповедь Толстого? Зерцало грешного. Надел чужую личину, а под нею — сам!».
— Толпа жадно читает, потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы, — иначе. Иначе! Очень сильно иначе. Граф Толстой не пошёл к психотерапевту, он сел и закрыл все накопившиеся гештальты письменно. 50 лет — сакральная цифра: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины...».
— Сакральная она только для тех, кто в гордыне и самонадеянности себе полновесный век жизни отмерял.
— А при чём тут скромность? 100 — очень красивая цифра. Ну и сон вещий мне был, аккурат на Святочную ночь: вижу газету, отчетливо вижу —
«Всероссийские Императорские Ведомости», бумага хорошая, прямо, как финская. Печать... не поверите — печать цветная! Все фотографические изображения в газете яркими красками лучатся, точь-в-точь, как картины Ильи Ефимовича Репина в галерее Павла Михалыча Третьякова. И на главной странице заголовок аршинными буквами: «Вся Россия в едином порыве чествует Графа Льва Николаевича Толстого — гордость Великой Русской Литературы и обладателя Нобелевской премии в области литературы, в день его 100-летнего юбилея». Вот поэтому у меня кризис среднего возраста случился аккурат в пятьдесят.
— А я уже в тридцать пять загрустил, как Байрон.
— А почему не «как Блок»? Или у вас в парижах Блок не котируется? У вас там своих гениальных поэтов уже девать некуда?
— Алексей Максимыч, я вас очень попрошу, давайте не будем сейчас всю свою классовую ненависть выплёскивать на представителя гнилой буржуазии в лице Ивана Алексеевича Бунина. Проявите снисхождение. Да, он трусливо бежал, да, он писал в основном только о розовых попках, да, он мучил истерзанные ревматизмом суставы своей пожилой сорокалетней жены, устраивая ЖМЖ с её участием практически еженедельно, да, он...
— Протестую! У моей жены не было ревматизма!
— Антон Палыч, я немного не понял. Вы это сейчас на защиту Бунина встали? Или решили его окончательно устыдить? И то и другое — бесполезно. Господа, попрошу всех впредь не прерывать речь Льва Николаича Толстого. Без моего разрешения. Вернёмся к потерянной нити повествования: убийство мужем жены, проживши в браке много лет, народив немало деток. Демон долго сидел в заперти — целых 8 лет. Поэтому вырвался на белый свет и... Не дрогнула рука — по рукоятку, точно меж ребер вогнал клинок дамасской стали. И тут же выдернул. И не ударил больше. Умерла через сутки. Неужели до таких мельчайших деталей можно сложить в уме картину, не будучи полностью...
— Да, вот как-то даже для самого себя неожиданно повесть получилась. Допрежь долгое время мне меньше, чем роман, было неинтересно: масштаб не тот! А тут вдруг сел и написал. И самому понравилось и на душе сразу легче стало. И ничего, что повестушка коротенькая. Мал золотник, да дорог. На психотерапевте я тогда знатно сэкономил: хватило и рысака нового купить и пару борзых щенков. И Соньке брошку у Фаберже заказал. Пусть порадуется. Пущай жизни радуется и нынче и надысь и вовеки веков!
— Чего-то вы, Лев Николаевич, не договариваете. Уж больно у вас с героем «Крейцеровой сонаты» семейные ситуации схожи.
— Вот теперь вы поняли, почему Толстой — это мощь! Почему Толстой — матерый человечище? Обычный человек что делает, когда его внутренний демон совсем голодный становится? Когда демон уже через его глаза изнутри черепушки наружу смотреть начинает, добычу выбирая, а? Обычный человек пугается. Покупает много водки или едет в Тайланд или крестится или...
— Или сам себе пальцы рубит, как отец Сергий. Лев Николайч, не скромничайте, повести вы любили не меньше романов. Навскидку уже две насчитали: «Отец Сергий» и «Крейцерова соната».
— Рад за вашу образованность! То есть по-вашем получается, что я в «Крейцеровой сонате» в патологическом блуднике и женоубийце Васе свои потаённые интенции воплотил? Милостивые господа присяжные заседатели, такие подозрения мне, Графу Льву Николаевичу Толстому, в лицо бросать... Располагая только косвенными уликами? И не имея ни единого вещественного доказательства? Не надо отодвигаться. И лица пугливые делать не надо. Думаете, я вас сейчас обложу грязной площадной бранью? А потом вот этим кулаком...
Все завороженно посмотрели на могучий кулак Толстого. Между большим и указательным пальцем синела татуировка: восходящее солнце над волнами, чайка и парус.
Поймав удивленные взгляды, Лев Николаич вдруг осекся, потупился и с заметным смущением произнес: — Набил в память о незабываемом отпуске. Без семьи. Ялта, август тысяча восемьсот девяносто первого года.
«Не забуду ночи при луне и твою улыбку Ты открытку подарила мне, а на той открытке:
Яхта, парус, в этом мире только мы одни. Ялта, август и мы с тобою влюблены».
— Чехов — монстр! Написать «Даму с собачкой» про Толстого, который в Ялте всесторонне обдумывает сюжет «Крейцеровой сонаты». Чудовищно гениально, я бы сказал.
— А нечего было Льву Николаичу в своей «Сонате» мою «Лекцию о вреде табака» припоминать. Выставил меня этаким вечным Антошей Чехонтэ перед глазами читающей публики. Ну и получил в ответку.
— Господа, не ссорьтесь. Минуточку внимания. У меня пренеприятнейшее известие: на нас опять поступила жалоба от Французской Академии Изящных Искусств.
