Старик и пустота

Чтобы не впасть в соблазн длительной медитации, потороплюсь. Но нужно просто молчать, отстранённо наблюдая как вакуум выдавливает на сером пергаменте скулы, засеянные белой стернёй, грязный нос, косой шрам от подбородка к углу рта, и в уголке синюшных губ тлеющий сантиметр обслюнявленной «Примы». Рододендроны цветут где-то там, где умиротворённо позвякивает ложечка в чашке душистого горячего чая по утрам, под гомон домочадцев и чириканье кенарей в золотистых клетках. А здесь и сейчас Амир держит на руках кошку. Ну улице сорок плюса, он сидит в норковой шапке, шапка в «норку», в норках шапки сдохло не одно поколение моли. Вокруг него скукоженный натюрморт помертвевшей мебели, усталых стен, нависшего под тяжестью лет, потолка. На стенах уже неузнаваемые портреты когда-то родных людей. На пылающей печке заходится криком чайник, со всех щелей дым и копоть. Моё молчание — а молчу ли я? — топор художника от сохи. В густом до хруста сизом воздухе я вырубаю молчанием абрис его силуэта и кажется, у меня на это просто не хватает сил. Кислород, лёгкие, дышать и жить — это не сюдой. В хате, под завязку утрамбованной слоями дыма от печи, старик добивает десятую за утро сигарету без фильтра. Курит он стильно — вставляет сигарету в рот, поджигает и забывает о ней. Я никогда не видел, чтобы он затягивался и выпускал дым, — дым остаётся в нём, он курит, как и живёт, просто дышит сигаретой, пока огонёк не начинает обжигать губы. Тогда он сплёвывает под ноги и вставляет в рот новую.

— Почему ты не закрываешь дверь? — когда Амир говорит, «бычок» в его губах выписывает крендель «бесконечность». — у тебя дома есть дверь?

Я знаю, что когда уйду отсюда, молодые вертлявые тёлки на кассе в «Пятёрочке» ещё неделю будут воротить от меня носы. Они будут демонстративно раздувать свои капюшоны, показывая, что от меня воняет венками, и мне никогда не сломать свои два пальца в их тесных влагалищах. Бедняжки не знают, что такое запах акации. «Белой акации гроздья...» -

Амир топит акацией печь.

Одуревшие от жары и дыма кошка без имени и её чудом уцелевшая двухмесячная дочь. Они сидят на столе рядышком напротив его лица, и ждут. Любой посторонний звук нарушит симфонию нашего общего молчания. Кошка шарит в этом намного больше нас с дедом и сидит, не пикнет. Даже телик, проникнувшись торжеством вакуума, самостоятельно делает себе 切腹, выдёргивая вилки, шнуры и разъёмы со всех своих дырок, останавливает внутренний диалог и прислушивается, о чём мы молчим.

— Где Марина?

— Марина умерла.

— Давно?

— Давно.

Он потрясён настолько, что не уточняет детали, молча встаёт, берёт кошку на руки, идёт в другую комнату и медленно опускается на диван со скованной спазмом горя, прямой спиной. Он смотрит куда-то мимо окна, мимо окаменевшей шторы, мимо цветка каланхое, когда-то давно в приснившейся жизни посаженного её руками, мимо стены, мимо дождя и солнца, мимо войны. Жизнь пролетела как щелчок пальцев — вот так (щелчок пальцев). Кошка в его руках умывается и встряхивает ушами от капающих сверху слёз.

Иногда Амир вспоминает про алкоголь. Его мозг, как сломанное радио ловит последние затухающие импульсы прошлого. Запрягает велосипед. Его шины набиты травой, перевязаны проволокой. Кажется, он может ехать и без спиц — все эти смешные квантовые штуки отлично работают в связке со всеобщим мейнстримом, стоит только правильно настроить фокус. Он выгуливает велосипед к магазину и обратно, даже не присев на него. В сопровождении свиты — коза, собака и кошка. Вся его семья идёт вслед за ним. В магазине Амир покупает тетрапак сока, пачку пельменей, газету «Вечерний Донецк», кусок свинины и несколько лампочек. Вещи, не связанные проблеском смысла, всё расползается по периметру его мира, чуть только он отпускает руль велосипеда, ибо он не купил главное.

— А вино?

— А сигареты? — я кивком указываю ему под стол, где стоит уже штабель нераспечатанных бутылок. Достаю пачку сигарет, кидаю на стол.

— Я забыл сигареты. Я же шёл за ними. — Амир действительно расстроен, достает кошелёк и, послюнявив пальцы, снова пересчитывает деньги, в который уже раз за день. Он тщательно ощупывает каждую купюру, запоминая пальцами её тело, бережно укладывает, рядком, сжимает, мнёт кошелёк, и суёт в самый глубокий карман, ближе к сердцу, чтобы все время его чувствовать. Закалывает булавкой.

Но тщетно. К утру карман всегда пуст. У его кошелька ноги, — он прячется, выглядывает из-под дивана, из книжного шкафа, с антресолей, он играет с Амиром в прятки, как его не запирай. Как и топор. Топор у Амира воруют чаще всего, каждый день. Но, в отличие от кошелька, топор всегда возвращается сам, как правило под утро и терпеливо ждёт за дверью, под кроватью, за шкафом. Топор знает что нужен, что руки Амира тоскуют по нему. Иногда он ночует с Амиром в кровати рядом, в обнимку, на месте, где когда-то спала Марина.

— Зачем ты приволок этот гроб? — Ящик лежал у моста недели две, и надо же, наконец пригодился. На обратном пути из магазина дед его припас, привязал к велосипеду и громыхал на всю улицу. Странную похоронную процессию замыкала его свита — коза, собака и кошка.

— А это гроб?

— Да, в этих ящиках доставляют цинковые гробы. Там вон, даже чья-то фамилия и номер. Зачем он тебе?

— Хороший ящик, печку буду топить. А где Марина?

— Марина на работе.

— А чего так долго?

— Работы много.

— А ты не врёшь? Мне кажется, к ней кто-то приходит. Какой-то мужчина.

— Нет, она любит только тебя.

— Если она ещё раз уйдёт, я не пущу её на порог.

— Хорошо, я передам.

В книжном шкафу под толстым слоем пыли книги, которых он никогда не читал. Осколки прошлого, его затонувшей Атлантиды. В углу зала мопед, его он затащил с улицы, чтобы не украли. Иногда Амир его чинит отвёрткой и молотком. Велосипед смотрит на это дело из другого угла скептически, но со скрытой ревностью. В это время в углу молчит телевизор. Он умер, но в его брюхе явно что-то застыло, затаилось. Дед знает, что нужна какая-то искра и терпеливо ждёт оживления, как прихода дождя или рассвета. Коты сидят на столе. На улице у двери лежит собака. На крыше сарая коза доедает старый ботинок. Печка дымит со всех щелей. На улице пузырится от жары асфальт.

На прощание я пожимаю его корявую клешню и ухожу. Он садится напротив телевизора, и смотрит в чёрный экран.

— Передай Марине, что у меня всё хорошо, — бросает мне через плечо, не отрывая взгляд от ящика.

— Передам.