П Р Ы Ж О К

Стрелка компаса жизни движется на острие мечты.

Экзамены в летной школе успешно сданы.

Впереди три прыжка с парашютом, получение аттестата об окончании и дорога в лётное училище открыта.

Аэроклуба в областном городе не было. Предстояла поездка: вечером садишься в пассажирский поезд, утром на месте.

Красивое трехэтажное здание вокзала ушло вправо, выход на перрон отодвинулся, сужаясь, привокзальная площадь уменьшилась, стоянка такси осталась в стороне.

Поезд медлил, словно спрашивая: «Может, передумаешь?»

Потом уверенно набрал ход.

Иван в форменной синей курточке с крылышками на погонах стоял в тамбуре. На свой страх и риск купил билет и поехал, на что-то надеясь. Он прошёл подготовку в классе, на тренажёре, но начальник летной школы, с подачи врача, запретил прыжки из-за простуды. 

Иван незаметно прокрался в последний вагон перед самым отходом поезда, чтобы не заметил начальник школы, Герой Советского Союза подполковник Василий Владимирович Климов. Ветеран войны, ас, совершивший три сотни боевых вылетов, сбивший не один десяток фашистских самолетов, непререкаемый авторитет.

Иван не терял надежды, но пока не знал, как осуществить задуманное.

Родители подарили в седьмом классе на 23 февраля небольшую книгу про знаменитого летчика, первого дважды Героя Советского Союза Бориса Сафонова.

Прочитал залпом и твердо решил стать не просто летчиком, а летчиком-космонавтом, потому что все были под впечатлением от полета первого в мире космонавта Юрия Гагарина.

Он часто думал об этом, а когда размышляешь сосредоточенно о главном, остальная жизнь приобретает иные качества и подчиняется достижению цели.

Поступил в летную школу, что было непросто: много желающих, но у него получилось.

За два года ребята из взвода сильно сдружились в классах, на самоподготовке, на тренажерах, лагерных сборах и в совместных походах в музеи, театр.

Остальной взвод, друзья ехали во втором от головы вагоне. Поезд качало, Иван плющил лоб о запотелое, холодное стекло. Насморк мешал дышать, часто, как это бывает в самом начале простуды, неубедительно сморкался. Прикосновение к скользкому стеклу приносило небольшое облегчение, но голова болела. Старый вагон раскачивался, жалобно скрипел, будто сани на морозе. Проводник заперся в служебном купе почти сразу после отправления, не выходил. Часто останавливались у каждого столба, пассажиров не было, должно быть они, как Иван, ехали до конечной остановки, новые же садились поближе к голове состава.

Иван возвращался. Проходя мимо раскрытой двери туалета, плотно закрывал, пока шел к своему месту, она открывалась вновь, двигаясь вперекос, произвольно. Потом с шумом захлопывалась от качки, но ненадолго.

Из открытого окна холодный сквозняк нагонял в вагон озноб, запах шпал, тепловозной солярки.

Присаживался на боковое сидение, хотя купе было свободно. Смотрел в ускользающую темень за окном.

Несколько пассажиров в середине вагона беспокойно спали, на голых полках и в проходе торчали кое-где ноги в носках.

В полумраке ночного освещения одиноко, убогая обстановка вагона создавала ощущение тягостного не без призора. 

Спать Ивану мешал насморк, а более того, разные мысли. Вздыхал, сморкался, снова шёл в тамбур, по пути машинально закрывал дверь туалета.

Набирала силу весна, воздух наполнен ожиданием важных перемен. На деревьях зазеленели первые почки. Робко пробивалась трава, по ночам студено, к утру покрывалась лёгким инеем, лужи блестели ломким стеклом вымерзающей воды.

Изредка мелькнет огонь, заверещит сигнализация закрытого переезда, унесутся прочь, перемигиваясь, сигнальные фонари шлагбаума под козырьком. Снова мрак ночного перегона.

Машинально отмечал картинку в окне, с грустью думал о своем.

Прибегал проведать кто-то из товарищей. Ненадолго. Присаживался напротив.

— Как ты, Ваня? — Участливо.

— Да так, — кисло улыбался он, хлюпая носом.

— Не унывай! — сочувствовал сослуживец. — Держись! 

Говорить особенно было не о чем, товарищ вздыхал, из солидарности хмурил брови, хлопал по плечу, спешил к товарищам.

Так постепенно посетил его весь взвод, пока ехали долгой ночью.

Жалели, помочь реально и просить за него не могли. Он и не хотел этого.

О том, что едет нелегально, знал весь взвод, но молчали, тайну от начальства хранили, поэтому прибегали, таясь, по одному.

Сразу после отъезда Иван хотел пойти во второй вагон, к подполковнику Климову, честно доложить: нельзя без взвода и без прыжков. Насморк — болезнь короткая, не смертельная: вон с собой целую аптечку мама собрала в дорогу, хоть и отговаривала, волновалась.

Попросить разрешения встать в строй, робел, и чем дальше его увозил поезд, тем сложнее было сделать.

Возвращаться невозможно.

Поезд неожиданно остановился на полустанке. Построенный давно домик обходчика неказист, его освещал одинокий фонарь под колпаком над крыльцом, небольшой сарай в стороне, с прислоненными указателями знаков на высоких, заострённых столбиках.

Долго стояли, будто давая возможность Ивану окончательно передумать и вернуться.

Усатый стрелочник в форменной фуражке, заношенном кителе стоял в свете фонаря, держал перед собой свернутый в трубочку красный флажок, смотрел только на этот вагон. Хмурился, тени на лице делали черты лица резкими, отчего казался он строгим, старым и усталым. Показалось, что смотрит глубоко запавшими глазами именно на Ивана, дожидаясь, когда выйдет, поэтому в сторону тепловоза не смотрит. Просто ждет.

По соседнему пути промчался вихрем скорый поезд. Вагон качнулся от сильного напора встречного ветра.

Тепловоз подал тонкий сигнал, легко дернулся, поплыл, ускоряясь, отсчитывая оставшиеся до станции стыки.

Стрелочник привычно сунул в черный дерматиновый чехол флажок, пошел прочь. Оглянулся через плечо, убедился, что никто не составил ему компании на забытом полустанке, ступил на освещенное крыльцо, тщательно вытирая тяжелые ботинки.

Поезд побежал веселее. Стрелочник со своим хозяйством, полустанок остались на дне глубокого омута ночи.

Иван окончательно запутался в размышлениях, устал в нездоровье, был близок к отчаянию. В тамбуре последнего вагона качало очень сильно, он терпел, долго не уходил.

— Вот так и я колеблюсь и раздумываю, — подумал с грустью, закрывая ненавистную дверь туалета.

Решил по прибытии обязательно обратиться к начальнику школы, но через короткое время снова сомневался в затеянной авантюре, решимость его была изменчивой. 

— Остановимся, сразу же бегом рубану строевым, доложу, он скажет, что врач запретил, не имеет права отменять это решение, ведь он военный начальник, значит, я шантажирую его, толкаю на нарушение. Отправит назад. И выговор вкатят.

Выговор не пугал, лишь бы допустили к прыжкам.

Если бы обратился перед отходом поезда, тогда бы точно не взяли, теперь сделать это сложнее: его не оставят одного в другом городе, возьмут с собой, но это совсем не означает, что прыжки с парашютом разрешат. Будет он, как лиса на виноград из басни, наблюдать за прыжками других, а это ещё хуже.

Иван убеждал себя, что чем дальше от дома, тем больше у него шансов. Однако что-то останавливало. Искорка надежды теплилась, желание совершить такие жизненно важные три прыжка с парашютом пересиливало.

Стоял в тамбуре с вещмешком, чтобы раньше всех выскочить из поезда, разведать, потом действовать по обстановке.

«Зачем мне прятаться? Разве прыжок с парашютом сделать проще, чем явиться перед начальником, глядя в глаза, сказать честно и прямо о том, чего я хочу? Не бегать, не скрываться, — говорил он себе. — Если этого не сделать, то как одному потом добираться до аэроклуба?

Взвод увезут автобусом, а он? Куда потом? На такси?»

Голова болела, но выход надо найти.

Утро занялось серое, неопределенное, медленно рассветало.

Поезд плавно приближался к вокзалу, похожему на усадьбу зажиточного немца-колониста: одноэтажному длинному строению из красно-белого кирпича, с красивыми башенками.

Дернулся, встал. Проводник сошёл, протирал поручни.

Иван выскочил, глянул в сторону второго вагона. Легкий мороз, облачко изо рта.

Там шумно, ребята выгружались с вещмешками, готовились к построению на перроне, чтобы строем идти к автобусу.

Везунчики!

Автобус поджидал, Иван его видел боковым зрением. Броско разрисованный «крылышками», эффектный парашютист, в шлемофоне, держится за стропы, на том месте, где обычно указан номер маршрута, крупно написано «АЭРОКЛУБ».

Присел на лавочку за невысокой елочкой так, чтобы не увидели, у него же был бы хороший обзор. Слышал команды, которые отдавал старшина роты.

Потом взвод вошел в здание вокзала. Вот уже и вещи грузят в автобус, переговариваясь весело и деловито.

Без него.

— Пора! — Приказал себе.

Автобус отчего-то долго не уезжал. Иван терялся в догадках, в чем же дело? Решительно встал, чтобы выйти к строю.

Из-за куста выскочил радостный Витька Ильин из его отделения.

— Иван! Климов вызывает! Давай шустрей, шевели копытами!

Исчез так же быстро, как и появился.

Иван подхватил вещмешок, выбежал на привокзальную площадь, поправляя на ходу пилотку. Сердце билось учащенно: что-то сейчас будет? 

Взвод в шеренгу по двое. Перед строем подполковник Климов в кителе, звезда Героя на лацкане.

Ребята смотрели на Ивана.

Он сразу же перешел на строевой шаг, старательно и, показалось ему, очень долго чеканил шаг, мешал вещмешок, громко доложил: «Товарищ подполковник, курсант Петров по вашему приказанию прибыл!»

— Встать в строй, товарищ курсант, Петров! Хватит по углам прятаться! Старшина, командуйте взводу в автобус! На месте будем разбираться.

— Есть встать в строй! — громко закричал Иван.

В строю засмеялись.

— Вас, товарищ курсант, в аэроклубе слышно! — улыбнулся Климов.

Ехали всем взводом.

Иван думал о том, как неожиданно и просто разрешилось, о том, что его товарищи не понимают, какое счастье, что совершат прыжки с парашютом, а не с парашютно-тренировочной вышки.

Выстроились около самолёта: трудяга-«кукурузник», зеленый, громоздкий, как шкаф на боку, только с пропеллером. Инструктор проверил готовность, определил очередность: тяжелые заходят первыми, лёгкие в конце. Два ряда сидений напротив. Расселись в обратном порядке.

Самолёт набирал высоту, ходил кругами, пока не оказался над полем приземления. Пошёл пристрелочный парашютик, с грузом. Инструктор проследил куда он приземлился, принял решение о выброске.

Два коротких гудка, первый готов, ждёт команды. После короткого гудка Борис Дёмин, самый тяжёлый курсант выпал кувырком из самолёта.

Инструктор посмотрел куда приземлился первый.

Таких в аэроклубе за глаза называют «мясо».

Снова самолёт уходит на новый круг.

Запасной парашют на груди, неповторимый запах салона, из которого до них прыгало очень много людей, но каждому, наверняка непросто было шагнуть в распахнутую перед тобой прорубь неба, в такой знакомый, с высоты игрушечный мир внизу.

Снова короткий гудок, первая группа, с интервалом одна-две секунды выходит.

Надо взять себя в руки и тоже шагнуть.

Свободный полет, оглушительный свист ветра, резкий хлопок, принудительное раскрытие парашюта. Ивана сильно подкинуло на ремнях вверх.

Парили в воздухе, в невероятной тишине, в шлемофонах, под белыми шатрами куполов. В стороне, за деревьями лесополосы, на соседнем поле ползали букашки пятнистых коров, щипали траву, не обращая на них внимания.

Парашютисты кричали друг другу, как сумасшедшие, чтобы выдохнуть из себя испуг и вернуться в обычные размеры, Валерка Кашин умудрился закурить папироску.

Чудак! Получил потом нагоняй от руководителя прыжков: засекли в бинокль.

День невероятный, солнечный, огромный. Пролетел мгновенно в волнениях и ожиданиях.

Иван долго не мог уснуть, ребята были возбуждены, делились впечатлениями, хотелось продлить этот день и сразу идти на прыжки.

Самым сложным оказался второй прыжок, потому что если в первый раз Иван не представлял, как это реально будет происходить, то во второй раз уже имел хоть и незначительный опыт, это вызывало дополнительные эмоции, а после третьего захотелось прыгать снова и снова.

Успешно справились.

Насморк у Ивана чудесным образом пропал во время первого прыжка.

Бывалый летчик, подполковник Климов хоть и не был доктором, но знал, как вылечить.