ЧЁ ДЕЛАТЬ?

К панельным многоэтажкам от остановки можно пройти под большой аркой, но сначала подняться по семи широким мраморным ступеням. Справа большой продуктовый супермаркет, слева аптека, кафе на пять столиков и книжный магазин.

Магазин новый, окна-витрины большие, много света, кондиционеры. Запах типографской краски улетучивается быстро, запах тлена и пыли ещё не поселился под большущей лупой стеклянных витрин. Выбор книг хороший, можно заказывать новинки, привезут из столицы: оставить номер мобильного телефона, согласуют цену с покупателем и сообщат о получении желаемой книги. Спрос есть: микрорайону лет тридцать, «бумажные» книголюбы, в основном из старшего поколения, не перевелись.

Отдел канцтоваров в глубине. Посетителей летом почти нет. Оживление начинается в конце августа.

«Набегут дня за три до школы, скупят к школе, не скоро увидишь», — грустно думает заведующая Раиса Георгиевна. Скрещивает руки на груди, смотрит в окно. Там мелькают покупатели супермаркета. Перемещаются, как ожившие фигуры на шахматном поле. Квадратные серые плиты тротуара навевают скуку, напоминают о том, что завтра снова на работу.

Покупателей супермаркета много, они снуют с озабоченным видом добытчиков, даже не смотрят в сторону книжного, это огорчает Раису Георгиевну. Она вслух уговаривает их заглянуть в книжный магазин. Стоит за пустым прилавком, говорит, как с больным человеком, её не слышат, естественно, спешат, не поднимая головы.

— Супермаркет место встреч, общения, как прежде клуб.

Середина дня. Часов до четырех посетителей практически не бывает. Раиса Георгиевна отпустила продавца Анжелику, попросту Лику, покушать салат в кулинарии супермаркета, посплетничать с подругой Машей.

Сухонькая старушка появилась на фоне полок, материализовалась из завихрений солнечного света, теплого сгустка стеклянной витрины. К прилавку засеменила. В странной одежде: серая, глухая кофта, длинная юбка, тапочки брезентовые, легкие. Кожа провисла на ногах неопрятно, почти до белых носочков, поначалу Раисе Георгиевне показалось, что это не кожа, а съехавшие коричневые чулки. Косынка на голове белая, в мелкую синь цветущего льна. Лицо крепко сжатый, костистый кулачок.

Глазки цепкие, острыми гвоздиками, блеклые, разбавленные водицей, как пахта нулевой жирности. Видят только для того, чтобы тотчас выцепить из происходящего несоответствие, сделать замечание, процитировать из Библии, священных книг, воззвать к совести, попытаться вразумить и наставить на путь исправления прегрешений. Или всунуть копеечный календарик со святым ликом.

Раиса Георгиевна застеснялась глубокого выреза, жесткого панциря чашечек модного бюстгальтера, готовых отскочить под напором большой груди мелких пуговок блузки. 

Подумала, что оделась сегодня непродуманно. Надо от этой блузки отказаться. Хорошо хоть юбка ниже колен. Короткую стрижку баклажанного цвета поправила.

Старуха зыркнула, поняла мгновенно, строго, осуждающе, промолчала.

— Талалаева улица, тридцать два? — спросила она.

— Это наш адрес. Что вы хотели? — ответила Раиса Георгиевна, слегка краснея.

— Значит, мне не зря откровение явилось.

Раиса пожала плечами. Мало ли чудаков заходит, но старуху прежде не видела.

— Общие тетради у вас есть? По девяносто шесть листов меня интересуют. В линеечку.

— У нас разные тетради. И такие тетради, есть. Пройдемте. — Увела вглубь магазина, подальше от полок на входе, забитых детективами и переводными любовными романами на порыжелой газетной бумаге, толстых, но удивительно легких, в глянцевых золоченых обложках, похожих на этикетки молдавского коньяка.

— Вот же они! — ткнула перстом старуха.

Достала с полки толстую тетрадь. На обложке яркая с огненным хвостом то ли комета, то ли другое небесное тело, сметала мелкие звездочки, как пыль из-под дивана, и сверкала, сгорая на излете в темно-синей, почти черной пропасти неба. Полистала, потерла между пальцами бумагу, проверила плотность. Посомневалась.

— Немного вощеная. Под тушь нам надо. Переписывать «Огненную книгу будущего». — Головой покачала: — Сколько их у вас?

— Вот — на полке. Летом мы много не заказываем — каникулы.

— Шесть — мало. Нам не меньше двадцати штук надо. Несколько человек у нас над этим трудются. Истинно верующим только и доверено. Переписчики. Строго по главам. Надо сохранить для будущего человечества, — глянула, многозначительно.

Раиса Георгиевна заскучала, старуха просмотрела каждую тетрадь, дотошно прощупала страницы, сшивку. Поставила на полку, снова взяла крайнюю:

— Нет же. Этот особый знак — Звезда Вифлеемская на обложке... воссияла сполохом. И мне было ясное виде’ние! Вот же оно.

— Хотите — мы закажем дополнительно. Надо будет подождать несколько дней.

— Тогда я, пожалуй, возьму. Да, возьму все. Думаю, Степан Тимофеич меня не заругает. Он у нас всем этим делом руководит. Строоогай!

Старуха начинала утомлять, но Раиса Георгиевна была заведующей магазином с большим стажем, поэтому пожала плечами, давая возможность покупательнице самой принять окончательное решение, стараясь, чтобы оно было положительным.

Посетительница достала из холщовой серой сумы замусоленный кошелёк, долго выковыривала из него копейки, будто чешую несговорчивую с рыбы соскабливала. Расплатилась, потом аккуратно спрятала в пустом отделении чек.

— Пакетик нужен?

— А сколько он стоит?

— Нисколько. Положено вместе с товаром.

Не разворачивая, сунула невесомый розовый пакетик в сумку, кивнула и вышла.

«Колокольчик над дверью почему-то не звякнул», — подумалось тогда, но мысль продолжения не имела, потому что прибежала смешливая Лика, Раиса Георгиевна пошла в крохотный скворечник кабинетика, выпить кофе с корицей, посидеть, помолчать ни о чем, в отрешенности бездумного столбняка.

Обычный ритуал в середине дня.

Потом созвонилась с менеджером насчет дополнительного привоза тетрадей.

Пятница прошла незаметно.

В субботу была хорошая погода, всех потянуло за город. Сонная тишина притаилась в магазине за полками на предстоящие выходные.

В середине дня ее нарушил постоянный клиент, странноватый Эдик.

Он писал романы, публиковал их под ником «Эдисон» на разных сайтах. Днем выходил, будто всплывал на перископную глубину и чтобы размяться, купить хлеба, молока, «еды», глотнуть кислорода.

Одинокий, скромно одетый, в джинсах и легкой курточке, забредал в магазин, раскачивался водорослью валлиснерии в бегущей воде, долго рассказывал о новостях Интернета, своей переписке с известным писателем Присыпкиным, плавно соскальзывал на книжные новинки, пересказывал многочисленные новости и интриги вокруг литературных премий.

Раиса Георгиевна слушала вполуха, улыбалась изредка. Эдик жил один, подолгу молчал, сидя за компьютером, ему надо было истратить какую-то часть слов дневного лимита, озвучить вслух, Раиса Георгиевна была подходящей кандидатурой.

К тому же нравилась высокая грудь Раисы Георгиевны, которую он нет-нет да подсматривал ненароком. Она прямила спину, прощая долгие разговоры.

Он рассказывал, мысли при этом были посторонние, как если бы радио озвучивало некий текст, а вы слушали, отвлекались, возвращались вновь к невидимому диктору, не заботясь сильно о теме и смысле передачи.

Раиса Георгиевна захотела рассказать про старуху, потом передумала, была немного рассеянной.

— Странно, — подумала, глядя на Эдика, — словно у него глаза на затылке, — и улыбнулась.

Он воспринял это как поощрение, вдохновенно стал рассказывать, с каким удовольствием перечитал роман «Будденброки», во многом это заслуга старой переводческой школы.

— Ах... да-да — Генрих Манн, — бездумно обронила Раиса Георгиевна.

— Позвольте, это же Томас Манн, — вскинулся Эдик.

Раиса Георгиевна, в далёком прошлом дипломированный филолог, зарделась пунцово, стала извиняться, подумала с досадой: «Кто тянул за язык?»

Эдик замолчал, словно обидели его лично, а не всемирно известного писателя, сверкнул лазерным лучиком очков, демонстративно раскланялся, ушел.

Она плелась домой, замечая неопрятность улиц — многоэтажные бараки, черные, косые герметики швов, панели, сверкающие на солнце стеклом битых бутылок, пустые пакеты, лёгкие, как и бывшие прежде в них чипсы, жестянки из-под пива, палочки эскимо, скукоженный презерватив, усохший под лавочкой на остановке. Понимала, навести идеальный порядок в большом городе, невозможно, раздражение усилилось.

Впереди тихий, одинокий вечер, ей уже сейчас сделалось тоскливо. Не стала греть ужин, поела холодное мясо, запила ромашковым чаем. Серьезно, ни разу не улыбнувшись, просмотрела юмористическую передачу, легла и заплакала. Тихо, молча, как перед неизбежной казнью. Соленая влага, залила подушку. Раиса промокнула в нее припухшее лицо, перевернула сухой стороной, вздохнула громко и глубоко, унимая тяжесть под грудью, и уснула.

В воскресенье постирала шторы, тщательно пропылесосила квартиру. Решила серьезно побороться за стройную талию, приготовила холодник на кефире. Поела, с удовольствием, но осталась голодной. Не выдержала, сделала яичницу из трех яиц, с толстыми ломтями ветчины. Ела, радовалась, когда насытилась, злилась на себя за слабоволие и чревоугодничество.

Устала, прилегла отдохнуть.

Дети — Света и Митя, были у бабушки, в Ивановской области. Муж на перестроечной мутной волне уехал на заработки на Алтай, там успешно вскоре приженился и пропал навсегда из её жизни.

Проснулась почти затемно, разделась, разобрала постель, долго не могла уснуть, ворочалась, словно лежала на куске кровельного железа, нагретого за день. Показалось, кто-то бестелесно присутствует в спальне, стоит рядом, наблюдает укоризненно. Стало не по себе. Закрыла дверь в спальню, стало хуже, снова открыла дверь. Таращилась в сумрак, ненавидела себя, расплывшееся тело, лихорадочно искала ответ на простой вопрос — почему этого не было раньше? Столько лет живет в этой квартире — и вот, такая несуразица, именно сегодня, сейчас?

Перебирала в уме: может быть, у кого-то годовщина смерти, она пропустила дату, или помянуть забыла близкого кого? Перебирала имена, сперва равнодушно, потом удивилась, что ушли очень многие. Сильно сузился круг близких людей. Родня, подруги, даже однокашницы — косит девчонок, необъяснимо, рак. Почему?

Сон не шел. Просматривала жизнь, бедную на события, понимая, что будущее наступило и очень похоже на квадратные серые плиты в проходе под аркой. Без ярких пятен в солнечной желтой гамме, без серьезных отношений с сильным, главное, любящим мужчиной, для которого станет родной и желанной.

«Какая у меня — мечта?»

Получалось, плывет она безвольно по течению, перетекает из одного невзрачного дня в другой. Шуршит сыпучим песком, колбу перевернет в новый день, и всё повторится, она ничего не предпринимает для того, чтобы сделать жизнь интересной.

«Халда!» — вспомнила обидное, как плевок в лицо, слово.

После третьего курса в этнографической экспедиции, смешливые, наивные студенточки ходили за бабушками, записывали скоренько, что те рассказывали, пели да причитали. Исповедовали формулу: «Века не властны над фольклором».

За ней приударял молодой кандидат, руководитель практики. Перспективный, не урод. Вечерами прогуливались к реке, сидели на кривом, неудобном стволе ивы, рядом, смотрели пристально на воду. Он рассказывал, увлекался, смеялся. Слушала, не слышала, спрашивала себя: смогла бы всю жизнь провести с этим странным мужчиной? Однажды он попытался поцеловать в щеку, ей вдруг стало невыносимо скучно рядом с ним, она не откликнулась на робкие знаки внимания.

Вечером плакала, ничего не говоря.

Подружка Вера и «плюнула» в неё словцо.

Вера умерла, в сентябре. Рак груди. Только что за пятьдесят исполнилось. Семья хорошая, муж плакал искренне на похоронах. Лысый, серый, будто в пыли катался много лет. Тот самый кандидат наук. Словно Раиса его бросила под ноги, а Вера подняла, но не сразу, обмела веничком, стала жить, а пыль сильно въелась.

Это не рассорило, только Вера всегда немного ревновала Раису к мужу.

Чем меня-то завлек-уломал мой Васек... Трубачев! Хамоватый строитель-монтажник. Совсем не ровня, чужой человек. Двоих деток родила, как во сне! Теперь любуюсь на свое расчудесное дырявое корыто. Не выкинуть, не использовать по прямому назначению, и столько места занимает.

Выпила тридцать капель пустырника, подумала, назавтра лицо будет припухшее, как мятая подушка, мгновенно уснула, словно тумблер переключила.

Утром оделась, не особенно копаясь в шкафу, без азарта, интереса к себе, по привычке, чем окончательно испортила настроение. Дотащилась три остановки пешком до работы. Пожалела, что надела туфли на высокой танкетке, к концу дня икры заболят.

Возле магазина поджидал едкого вида старик. Одет опрятно. Бросилась в глаза корявая наколка сквозь жесткие, короткие волоски на фалангах пальцев рук — «СТЕП».

В прозрачном розовом пакете увидела давешние тетрадки, подумала, неважно начинается новая неделя.

Старик высокий, сутулый, мосластый, руки-грабли, голова исхудалой лошади, вихры неугомонные седые. Уши выделялись непропорционально большие, удлиненные. Толстенные линзы, приподнимали глаза над большим нудным носом. Этакий неподкупный ревизор-общественник.

В светлой льняной рубахе с короткими рукавами, светло-серых брюках, тоже коротковатых, с немыслимо отутюженными стрелками, начищенных до блеска коричневых сандалиях. Кивнул, поздоровался с серьезным видом.

Раиса Георгиевна открыла магазин, выключила сигнализацию. Вяло, неспешно. Старик молча наблюдал сквозь стеклянную витрину, не проявляя нетерпения.

До открытия несколько минут но, жестом пригласила его войти.

— Тут вот неувязка, — сказал он.

Полез в пакет, чек из-под обложки верхней тетрадки достал:

— Не годятся они нам. Увы! Бумага тонковата, не того качества. Попробовали написание от буквы «А». Раскрыл тетрадь. В несколько столбиков изящной каллиграфической вязью шли выписанные по алфавиту, начиная с «А» слова:

Абдикация

Абонировать

Аггел

Адинамия

Адли

Айда

Акклиматизировать

Аккомпанировать

Акцептовать

Алкать...

Они красиво клонились, шли особенным строем, казалось, протравили искусно, насквозь особым составом через толщу страниц причудливым кружевом, из-под которого проглядывала изнанка задней обложки. При этом буквы прозрачные, выглядели объемно.

— Мы же их не делаем, только продаем, — строго сказала Раиса Георгиевна.

— Мы, сударыня, не в претензиях лично к вам. Только хотим деньги вернуть.

Раиса Георгиевна хотела резко ответить на неожиданное обращение «сударыня», но промолчала, захотелось заплакать, чтобы извинился замшелый Старик-Хотабыч.

Оформила возврат тетрадей. Деньги отдала из кошелька — касса пустая. Записку оставила, чтобы потом не забыть вернуть. Закрыла кошелек. Подняла голову.

Старика не было.

— Колокольчик над дверью не звякнул.

Несколько раз открыла-закрыла дверь. Колокольчик тонко и бесполезно вызвонил.

— Надо было у старика адрес взять, — запоздало подумала, — вызнать про книжку. Может, что-то в ней... подсказало, привело бы к хорошему.

В супермаркет напротив, валила плотная толпа покупателей.

«Должно быть, акция. Может, семгу уценили? — подумала машинально. — Зачем она мне, одной? Наверняка весит два-три килограмма, буду я есть всю неделю, как медведь перед спячкой».

В другой день вывесила бы на двери табличку «Технический перерыв», кинулась в первых рядах добычливых домохозяек, сегодня ей было все равно.

Лика, как обычно, слегка запаздывала. Пролетела от остановки, ворвалась трескучей шаровой молнией, в чём-то пёстром, летнем и легкомысленно-цветастом, на бретельках-верёвочках. Дышала глубоко, извинилась.

— А тут тетрадка. Забыли? Чё, делать-то? — заметила вдруг.

Раиса Георгиевна раскрыла тетрадь. Страницы увидела девственно-чистые.

— Чё, чё! Чечёточная! Тоже... мне! Когда научишься говорить по-русски! — возмутилась Раиса Георгиевна. — Мы не бананами торгуем!

Прошла, сжалась улиткой в домике невзрачного кабинета. Сняла танкетки, вытянула под столом ноги.

Пила горький кофе с корицей, смотрела незряче в унылое пространство за огромным стеклом витрины.

Злость не проходила, отчего кофе казался ядом.

Сидела отрешенно, с сухими глазами.