Мать

Любила ли она его?

Что за вопрос, — а как могло быть иначе? Ведь это были старые, добрые времена, когда нынешнего модного понятия нелюбовь в природе не существовало.

Кто-то скажет — да какая же мать не любит своё дитя?

Так-то оно так, но какое тебе дело до чужих матерей? Своя — всегда самая лучшая.

Тем более, когда её внезапно не стало.

Хотя он никогда не верил, когда ему говорили, что она умерла.

Когда ему было восемь лет, он вообще не понимал — как это люди умирают?

Не может же быть такого, чтобы человек жил-жил, а потом вдруг, — раз, и перестал дышать, смеяться, стал холодно недвижим.

Зачем вдруг? Ведь жить так хорошо!

Тем более — мама!

Она — точно есть.

Только её надо найти, отыскать. Вернее — узнать.

И гуляя с няней в публичном саду, он обычно внимательно всматривался в лица и фигуры всех женщин, что попадались навстречу.

Сейчас-то понятно, что это было глупо, — ну как, по каким приметам он мог бы признать или догадаться, что это его мать?

Но тогда он самым тщательным и внимательным образом вглядывался во всех встречавшихся им в саду женщин.

На самом деле, конечно, не всех — отметая старых, толстых, губатых, горбатых, да и вообще — неприятных.

Мать могла быть только молодой, красивой, в модном изящном платье, и от неё должен был исходить запах чудных духов. А еще голос, — должен был быть мягким, бархатным, нежным.

И любящим.

Почему-то на всю жизнь врезался ему тот, предпраздничный разговор с Лукичём.

Потому что тайна содеянного во время молитвы давила на него, впервые в жизни он совершил нечто серьёзное и самостоятельное. И хотя это и была тайна, но тогда его охватило трудно сдерживаемое и еле скрываемое желание поделиться этой тайной с кем-нибудь, выплеснуть её наружу.

Он едва тогда сдержался, заставив доброго Лукича долго мучиться догадками и предположениями.

 

А на следующий день случилось чудо.

Он только-только проснулся и сонно потягивался в своей кровати, как тут же увидел, а точнее — почувствовал её.

Её добрые руки, незнакомый, но нежный запах, огромные, чудные глаза, рассыпавшуюся почему-то причёску. Она притянула его к себе с такой силой, что он даже испугался, что может задохнуться в её объятиях. А она всё крепко держала его и только гладила по спине и голове.

Он было даже закрыл глаза, боясь, что это сон, который вмиг может пропасть, исчезнуть, но тут же открыл их, чтобы убедиться, что нет, — мать никуда не исчезла, она есть, и она рядом с ним.

Он только твердил ей, чувствуя мокрое на своих и её щеках, — Не плачь, не плачь...

Она тогда еще спросила, — Серёженька! Ты же не верил, что я умерла?

С детской непосредственностью и прямотой он отвечал ей, — Да, я не верил, наоборот... Я знал, я знал...

И как слепой, несмышлённый кутёнок всё тыкался носом в её ладонь.

Затем взахлёб вдруг он начал рассказывать, что холодной водой уже не обливается, о том, как они с Наденькой упали с горки и три раза перекувыркнулись, что няня часто к нему приходит, с ней ему хорошо...

Он не видел и не понимал, что мама хоть и слушает его, но не слышит. Впрочем, ему было всё равно.

А потом няня, почему-то шмыгавшая носом под дверью, вдруг испуганно шепнула, — Идёт!

И мама вскочила, порывисто обняла его в последний раз, и быстрым шагом вышла из детской.

И не осталось от неё ничего.

Кроме тонкого, нежного аромата её духов.

 

Почему-то после этого кратковременного свидания с мамой он заболел.

Болел долго и неприятно.

Но затем они с отцом съездили на море, в Крым, а осенью его отдали в школу, появились новые товарищи, новые интересы, и постепенно те давешние воспоминания стали покрываться некоей дымкой, будто растворяясь в быстротекущей реки жизни.

Через год произошёл эпизод, который он не любил вспоминать, и который оставил в душе нехороший, скверный осадок.

В гости к отцу проездом заехал мамин брат, — Степан Аркадиевич.

Они долго разговаривали в кабинете отца о чём-то своём, затем позвали его. Хотя Степан Аркадиевич хвалил его, — как он вырос, возмужал, что хорошо занимается в школе, ему почему-то было неловко и хотелось как можно быстрее уйти в свою комнату.

А затем, уже на лестнице, приглушив голос, будто сам чего-то стесняясь, Степан Аркадиевич вдруг спросил его, — помнит ли он мать?

И он, к своему стыду, стушевался, и сухо, отрывисто бросил, — Нет, не помню!

Хотя потом, запершись в своей комнате, уже с недетской ясностью сам себе сказал, что поступил он нехорошо и гадко.

Но более всего ему было стыдно.

Стыдно — что так поступил, будто предав мать и память о ней.

 

Стыдно, что под надуманным предлогом две недели назад решительно отказался ехать на ту самую станцию, хотя это и требовалось по делам службы.

Сергей Алексеевич, недавно получивший долгожданный чин коллежского советника и вскоре назначенный на должность директора департамента Министерства путей сообщения, потёр обеими ладонями виски, а затем вдруг сложил на столе руки крест-накрест и положил на них разболевшуюся голову.

Благо, был поздний вечер, служащие департамента уже разошлись, только сторож внизу, у парадных дверей, изредка давал о себе знать позвякиванием колокольчика.

Неожиданно мелькнула подленькая мысль-выручалочка, — А может, у нас, у Карениных, это фамильное?