Дневник

День первый

Она смотрит на меня. Я знаю этот взгляд, видел его много раз. Она все еще не боится.


Я улыбаюсь. Моя улыбка не обманывает ее, как не обманывает малышей мягкий голос врача. Она давно не ребенок — ей кажется, что это преимущество, и даже если кто-то соберется сделать ей больно, она знает, как обойтись с этим, а значит, полностью защищена.


Она улыбается мне в ответ. Она не видит себя со стороны, поэтому не знает, что вид у нее, как у козочки, встретившей мясника.

Она пропускает мимо ушей мои слова и не отводя взгляда, расстегивает пуговицы на юбке.
 Пуговицы металлические, круглые, прорези в джинсовой ткани им тесны. На четвертой пуговице юбка падает с бедер. Белая майка одним рывком летит вверх, а потом на пол.

Она толкает меня на кровать и забирается сверху. Она ждет, что мы сейчас перевернемся, она окажется внизу, я начну стаскивать с нее трусы, и мои слова наконец иссякнут.

Она считает, что секс — это взрослый способ решать неприятные вопросы.

Ее бедра разведены, колени сжимают меня, голая грудь приподнимается на вдохе. Я не двигаюсь. Она делает несколько движений, наклоняется, чтобы поцеловать и замирает на половине пути.
 Я все еще улыбаюсь, и на этот раз она интерпретирует мою улыбку правильно. Она часто моргает, ее плечи каменеют. Это реагирует первая сигнальная система.


Я много раз видел такой взгляд, как у нее, она много раз видела такую улыбку, как у меня.


Вторая сигнальная система заставляет ее начать говорить. Я слышу набор фраз, которые она произносила до меня и не мне. 


«Да пожалуйста», — говорит она.


«Сколько тебе влезет», — разрешает она.


«Никто не заплачет», — предупреждает она.


«Надеюсь, тебе понравится», — угрожает она.


Я качаю головой. Она в первый раз за все время не понимает. Я задаю всего один вопрос: «ты ведь не думаешь, что я подниму на тебя руку?». Она не знает правильного ответа, поэтому молчит.


Я прошу ее одеться. Все происходит в обратном порядке: сначала белая майка, затем джинсовая юбка.


На последней пуговице я беру ее за подбородок, она смотрит мне в лицо. Она знает, что еще ничего не закончено. Она начинает злиться. Ее защиты все еще работают, но она не знает, от чего ей нужно защищаться — оружия от неопределенности не существует.

Мы выходим из спальни, я веду ее в свободную комнату. Комната пуста, недавно в ней сделали ремонт. Я прошу ее ждать здесь. Иду на кухню, беру бутылку воды, иду обратно. Она стоит на том же квадратике плитки, на соседний я ставлю бутылку с водой, говорю, что мы увидимся через двадцать четыре часа и запираю дверь.


За дверью тишина. Я приношу из кладовки раскладное кресло, ставлю его рядом, потом иду в гостиную, выбираю книгу. Сегодня это «Гроздья гнева». Я возвращаюсь к двери, сажусь в кресло и начинаю ждать. Я слышу, как она опускается на пол. 

Больше ничего не происходит.


«Забыл сказать», — говорю я, — «Ты можешь меня попросить. Предложение работает в течение двух часов. Я дам знать, когда они истекут».


Я знаю, что ей все еще не страшно. Она умеет быть одна, она умеет не просить, она знает, что даже самое плохое однажды заканчивается. Когда закончится это, она рассчитывает меня убить. Или уйти — она знает, что для меня это одно и то же. Она думает, что знает очень много, но не учитывает простых вещей.


Я жду.


Я слышу, как она ходит по комнате.


Ей становится скучно.


Она считает плитки на полу — это слышно по шагам.


Она сидит на полу, лежит, прыгает в классики.


Я слышу, как она открывает бутылку с водой. Ей не нужны мои два часа, ей прекрасно с самой собой и мыслями о мой грядущей расплате. Я любуюсь ею даже сквозь закрытую дверь.


И я жду.


Через четыре часа двенадцать минут что-то меняется. Я слышу это по ее движениям. Она все еще не понимает. Через час она зовет меня по имени. Ее голос звучит ровно, по-деловому. Она предлагает выпустить ее всего на две минуты. Она говорит, что ей очень надо. Она начинает торговаться: пусть одна минута будет равна одному дополнительному часу, полутора, двум.

Я молчу. Мне нравится слышать ее голос.



Тон меняется. Она больше не хочет со мной договариваться, она хочет выйти на две минуты, потому что это уже не смешно, и она не играет в игры.



Я тоже не играю в игры.



Она снова злится.



Она дергает дверь, еще через шесть минут она понимает, что дверь открывается наружу и пытается ее выломать. Завтра на плече у нее будут синяки.

 Через двадцать минут она затихает.

 Я чувствую ее потрясение.

 Я чувствую ее отвращение, направленное не на меня. Тело подвело ее. И подведет еще за оставшиеся восемнадцать часов.


Она начинает понимать. Она начинает просить. Она звучит очень трогательно.


Я иду ей навстречу.

На следующие два часа я запрещаю ей говорить со мной, и если она справится, то я подумаю о том, чтобы ее простить.
 Через две с половиной минуты меня сносит лавиной слов.

Позже я даю еще один шанс: мы закончим, если в ближайший час она удержится от слез.
 Она рыдает, как маленькая девочка, потому что ей снова надо выйти.


Я развожу руками.


В полночь я желаю ей спокойной ночи и ухожу спать.


Я открываю дверь, когда проходит ровно двадцать четыре часа и одна минута.

 Она поднимается с пола и выходит из комнаты. Она не смотрит на меня. У нее бледное лицо, тени под глазами и синяки на левом плече. И запах.


Когда она выходит из душа, я жду ее на кровати. Она смотрит на меня. Я знаю этот взгляд, видел его много раз. Напоминаю ей, что правила очень просты — она должна меня слушаться.

Она переодевается в чистую пижаму и говорит, чтобы я шел к черту.

Я всегда иду ей навстречу.

В холодильнике я беру яблоко и бутылку воды. В комнате, где она провела сутки, тяжелый запах. На одну клеточку пола я ставлю бутылку, на другую кладу яблоко.


Она хочет что-то сказать. Я говорю, что послушаю ее через двадцать четыре часа, и закрываю дверь.

 

День десятый 


Мы завтракаем. У меня яичница с тостами, у нее стакан подогретого молока и овсяное печенье.

Мы никуда не торопимся. Я читаю газету, она смотрит в окно. В моем кофе две крупинки морской соли, чтобы сделать вкус ярче, ее стакан все еще полон.

Она не любит утра, молоко и печенье, но сегодня я задаю правила, хотя знаю, что она снова выберет не слушаться меня. На ее муслиновой пижаме мелкие цветочки, руки сложены на коленях ладонями вверх — знак, что к своему завтраку она сегодня не притронется. 

«Моя дорогая девочка», — я кладу газету на край стола, — «Мы можем сидеть тут хоть до завтра».

Ее плечи чуть расслабляются. Она уверена, что мне надоест первому. 

Она правда не любит молоко. 

Напольные часы отбивают час, второй, третий.

Она ерзает на жестком стуле. Молока в стакане по самую кромку. 

Как всегда я иду ей навстречу.

«Сделай один глоток, и я отпущу тебя»


Ее рука тянется к столу, широкий рукав муслиновой пижамы неловко задевает и опрокидывает стакан.

«Пролилось», — она смотрит, как молоко растекается по столу, заливая льняные салфетки и мою газету.

«Молоко не может пролиться само, детка. Ты его пролила. Подумай об этом, пока я езжу по делам».

Я возвращаюсь поздно вечером, когда она уже спит. В спальне темно, я зажигаю ночник. Мягкий свет будит ее.

«Ты подумала?»

Она улыбается той самой своей беззащитной улыбкой, которую я так люблю.

«Молоко не может пролиться само», — я стаскиваю с нее пижамные штаны и беру крепко за правую руку, — «Все, что происходит с тобой, ты делаешь сама».

Я направляю ее пальцы ей между ног.

«Смотри»

Пальцы с силой вонзаются внутрь.

«Смотри, ты делаешь это сама»

Пальцы вонзаются еще и еще.

«Это делаешь ты»

Останавливаюсь, только когда она перестает слышать меня. 



Вытираю ее пальцы краем простыни. Утром я наложу на них гипс.