Скромное обаяние интеллигенции

— Семь раз! Семь! Семь раз эти нобелевские пидарасы со своей кривой чухонской ухмылкой Льву Николаевичу в душу плюнули. По их тупорылому мнению роман «Воскресение» и в подметки не годится двадцатистрочному стишку гунявого обсоса Прюдома «Разбитая чашка». Зато Прюдом выступал свидетелем в деле Дрейфуса. Ну как не порадеть родному человечку? А Толстой перетопчется.

— Шведы вообще оборзели! Мало мы их шмаракузили под Полтавой. Главного писателя всея пишущей Вселенной выбирают и объявляют исключительно морды шведского происхождения. А на каком вообще основании? Что, Швеция прямо какой-то неебацца огромный вклад в мировую культуру сделала? АББА, сладкоголосые пиздастрадальцы из А-Ха, Карлсон и муми-тролли — вот и всё! Зато все мы помним неоценимый вклад шведской промышленности в мощь Третьего Рейха — 88 мм. зенитные орудия «ахт-ахт», которые устанавливались на немецких «Тиграх». Ну и кто матери-истории более ценен? Озорной сорокалетний выдумщик Карлсон так и липнущий к несовершеннолетнему Малышу или фашистская «вундерваффе» с клеймом «Сделано в Швеции»?

— Алексей Максимович, не забывайте, что шведы — изобретатели «шведской семьи». А наш брат-литератор на такие экзотические штуки чрезвычайно падок. Вон, хотя бы Бунина возьмите. Не знаю, как на творчество, а на половую жизнь Ивана Алексеевича, шведы, судя по всему, повлияли очень благотворно.

— Какое там «благотворно»! Каждый день. Каждый божий день. 15 минут удовольствия... Ну ладно, 35 — когда с двоими. Да, не мальчик уже! А потом 23 часа 25 минут выедания моего мозга в два рта и четыре руки. Я уже через три месяца этой хваленой «шведской семьи» так досыта нахлебался, что даже подумывал, как Лев Николаич, бросить всё нах и уйти куда глаза глядят. В метель, без дороги, прикрыв свою грешную плоть лишь любимым клетчатым пледом...

— И где же это у вас на юге Франции такие метели?

— Антон Палыч, давайте без подьебок. Иван Алексеевич, можно сказать, нам тут душу распахнул. Ваша ирония может его ранить.

— Главное, чтобы плед не распахивал. В кого ни плюнь, все такие нежные и ранимые. Ути-пути! Особливо, эти грассирующие «белой акации цветы эмиграции».

— Куда Алексей Максимыч делся? Я спросить его хотел.

— Он скоро вернется. Пойду, говорит, в гробу пару раз крутанусь, может попустит: опять вспомнил, кого «новым Горьким» объявили.

— Ну, значит вернется не скоро. Будет до вечера вертеться.

— И я вас прошу, я вас заклинаю — не затрагивайте больше при Льве Николаевиче тему Нобелевских премий. Вон у него уже кустистые брови нахмурились и желваки под окладистой бородой заходили. Потеряем его сейчас до вечера, как Алексея Максимовича.

— Согласен! Толстому только дай повод Прюдому морду пощупать. Опять французу всю чашку лица в хлам разобьет. А Французская Академия, как всегда, жалобу накатает. И там пренепременно будут их любимые фразочки: «пудовые кулаки русского варвара» и «нежный овал лица гениального французского поэта».

— Господа, вас послушать, так получается, что я какой-то беспредельщик-нарциссист. Я же не из голимого авторского тщеславия на нобелевку претендовал. Все семь раз не сам выдвигался — меня Императорская Российская Академия номинировала. Я не славы хотел, не почета, не денег их чухонских, я хотел водрузить наш Андреевский стяг Великой Русской Литературы над цитаделью гнилого, лицемерного, безбожного европейского искусства. Но они от меня, как от ладана шарахнулись. Нет. Всё-таки пойду и ещё раз поговорю с этим Рене Франсуа Арман Прюдомом. Спокойно поговорю! Просто спрошу его по-доброму — Арманчик, а ты вот сам, искренне, как на духу, считаешь, что твой тухлый стишок круче моего «Воскресения»? Где? В каком месте? Вот ты покажи мне и убеди меня, что в твоей ёбаной «Разбитой чашке» есть какие-то строки, которые мой роман уделывают, как бык овцу? Смысл, глубина, масштабность, литературное мастерство, покажи мне, где это у тебя там спрятано?

— Да, Лев Николаич, верим, верим, что беседа пройдет спокойно, задушевно, чисто по-толстовски. Значит вечером опять будем читать слезливо-жалобные строки про раскуроченный овал лица гениального французского поэта.

— Я полностью согласен с Достоевским. Грубой силой любовь к русской литературе не привьёшь. Вот если бы этой курве Прюдому, пся крёву, глаза расщеперить, как в «Заводном апельсине» и чтоб он, падла, все произведения Льва Николаевича с монитора неделю читал без передышки. А лучше — месяц.

— На второй день сойдет с ума. На третий сдохнет. У французов очень хрупкая психика. Да от такой дозы Толстого кто хочешь окочурится.

— Антон Палыч, ну я же просил!

— А чего я? Чего сразу — Чехов? Разве я виноват в том, что первым российским Нобелевским лауреатом в области литературы стал польский историк? И вот он нам тут, со свойственной шляхтичам жестокостью, предлагает до смерти запытать несчастного дурачка Прюдома. Хотя, до смерти — уже не получится. Но всё же!

— Я, хоть и поляк, но подданный Российской Империи, попрошу этого не забывать! У меня душа русская! А если какая курва посмеет в этом усомниться...

— Генрик Адамович, дорогой вы мой, ну успокойтесь, прошу вас. Антон Палыч просто шутит. Никто в вашей русскости не сомневается. Мы все вами очень гордимся и правнука вашего Юрия Сенкевича, по передаче «Вокруг света» очень хорошо помним. Вы же наш первый Нобелевский лауреат. А Чехов просто завидует. Его даже ни разу не номинировали.

— Да, да, конечно! Аж иззавидовался весь, шо пиздец. Мне эти ваши заморские премии нужны, как Гоголю баба. В честь меня целый город назвали. Город Чехов — звучит! Что-то я про село Достоевское, в Достоевской области, Достоевского района или хотя бы — про аул имени Толстого — слыхом не слыхивал. Потомки — не фраера, абы кем город не назовут. А населенных пунктов со столь неблагозвучным названием, как «Сенкевич», я даже в Польше не встречал. Вот эти факты говорят об истинном отношении к писателю гораздо больше, чем шведские цацки.

— Да, действительно, полегчало.

— О, Горький вернулся! Алексей Максимыч, а вы как к Швеции относитесь?

— Мне Италия больше нравится. Остров Капри, морской климат, мягкая погода. Как в Калифорнии — всегда солнечно. Природа роскошная. Гроздья винограда повсюду свисают. Как набухшие сосцы смуглой итальянки.

— Полюбуйтесь! Про себя только и слышу: «Бунин — пошляк!», «Бунин — озабоченный!». Вот кто у нас главный миклуха-страдальщик по женским прелестЯм. Он просто в текстах эту свою обсессию умело скрывал. Ему эротизм по рангу не положен — Буревестник Революции как-никак, чай не Маркиз де Сад. Поэтому всегда после описания женской груди на пол-страницы, впендюривал стачку, баррикады и всякую такую отвлекающую классовую лабуду. Я его хитрые приемы изучил досконально. Шестнадцать страниц без перерыва строчит про большевиков, потом — раз! и технично так, впроброс — две страницы софт-порно. У меня на такие вещи глаз наметанный!

— Уж таковы превратности литературной судьбы. Всё вы правильно говорите, Иван Алексеич, всё так и есть. Но самым знаменитым живоописателем упругих, розовых, на диво округлых девичьих попок, хозяйки которых вам во внучки годятся, останетесь именно вы, господин Бунин. Вас даже Набоков не смог на этом розовопопом поприще переплюнуть.

— Клевещите вы всё! Почему вам из меня только попки запомнились?

— Закон литературы — что с наибольшим душевным жаром написано, то у читателя в памяти и запечатлится.

— Вы, Антон Палыч, вовсе даже никакой не читатель. Вы не можете быть объективным.

— Да, это правда. Чехов — не читатель. Чехов — писатель. У кого хочешь спроси.

— Сейчас спросим у Достоевского. Теперь и этот тоже куда-то делся! Где Достоевский?

— В забвении. Шучу, шучу. Он пошел Гоголю помогать второй том «Мёртвых душ» жечь.

— Ну ладно. Это уважительная причина. Тогда о состоянии современной русской литературы мы поговорим завтра?

— Лев Николаич, помилосердствуйте, да об чём там говорить?