Немцы в Совиново

По рассказам Владимира Пашина

Первые немцы в Совиново появились в связи с ликвидацией автономной Поволжской республики в 1941 г. Проще говоря, это были ссыльные немцы. Фронт катился в глубь страны, Сталин боялся, что этнические фолькдойче поддержат Гитлера.

На начало войны население Поволжья составляло около трехсот тысяч человек — куда расселять народ? Насильно вывозили в Казахстан, на Алтай и в Сибирь.

По воспоминаниям моей бабушки — Пашиной Марии Ильиничны, в Совиново немцы хотели поселиться отдельно, своей общиной. Председатель выделил им переулок, где были свободные домишки и пустыри для застройки — позже он так и стал называться Немецкий переулок.

И хотя основная масса ссыльных проживала компактно, часть семей была рассеяна по всему селу. Надо отметить, что совиновцы встретили их хорошо, сочувствовали и помогали.

Бабушка описывала немцев, как очень трудолюбивых и аккуратных людей. Первое время местные носили им продукты и одежонку. Пожитков у них с собой было мало, а зимы пошли суровые и время голодное. Бабушка моя на дому пекла хлеб для колхозных рабочих бригад, ей выделяли муку, так она пару буханок в смену тайком передавала для немецких семей с детьми.

Немцы оказались благодарными, памятливыми, глава одной из таких семей потом до конца жизни бабушки бесплатно починял ей валенки. Имя его было Готфрид Шульц, но в Совиново его звали Давыд на русский манер, чтобы не терзать слух вдов и сирот убиенных и пропавших без вести русских воинов.

На войну из Совиново ушли более четырехсот мужчин. Из них вернулось двести восемнадцать.

Так вот, бабушка всегда предлагала Давыду плату за валенки, а он отвечал:

«За все давно заплачено вперед. Вы хорошо встретили нас. Мы этого не ждали, мы ехали в Сибирь на смерть».

И все же за время войны отношение к ним было настороженное, дети их гуляли обособленно, русские ребята их избегали, и сами они редко шли на контакт. Старались говорить по-немецки, впоследствии обрусели, некоторые чисто выучились по-нашему, а другие с акцентом, не избавились от выговора, говорили на ломаном русском.

Когда же мы — дети пересекались в играх, мне запомнилась речь одного мальчика-немца. Когда наши стали с ним задираться, он кричал «Кевек као...! Кевек као...!»

— Что он говорит? — спрашивали мы.

— Уйди прочь, свинья! — перевел второй немецкий мальчик с улыбкой.

С уроков немецкого мы знали, что свинья — «швайн», что такое «као» — непонятно, наверно, то самое «поди прочь»

Еще помню, как одна немецкая старуха до последнего дня жизни сквозь зубы цедила: «русские свиньи», когда что-то было не по ней.

Они считали себя культурным и мастеровитыми, очень качественно починяли одежду, шили, вышивали. Но и наша русская вышивка им нравилась — в Совиново было много умелиц. Традиции перенимали и в рецептах приготовления пищи. Тут были свои национальные особенности.

Например, у нас при забое свиней выбрасывались в отходы (отдавали собакам) кишки и прочую требуху, а у немцев все шло в пищу. Они варили — сгущали кровь, изготавливали из нее кровяную колбасу с ливером.

Помню, наши мужики удивлялись, что забитых свиней они не палили огнем (местные накаляли на костре рессору от машин, прижигали щетину). А немцы кипятили большой чан воды и кипятком шпарили убитую свинью, а потом вешали за ногу на крюк и скоблили ножами.

Домашняя немецкая колбаса стала пользоваться у совиновцев спросом. На всю зиму ее можно было запасти, а изготовить непросто, технология трудоемкая. Нужно надеть кишку на палочку, вывернуть наизнанку, убрать слизь, очистить, вымочить. Перец и чеснок добавляли в колбасу. Все шло в дело, «немцы — очень аккуратный народ!»

После войны почти сорок лет прошло, раны затянулись. Тема принудительного переселения немцев у нас поднималась редко, все же хочу привести один свой разговор с Богданом Богдановичем. Как-то раз зашел к нему за сепаратором для молока, начали обсуждать политику и историю.

Спрашиваю запросто:

— Богдан Богданыч, вот давай на чистоту, если бы ты жил в сороковых годах на Волге и ночью постучались к тебе немецкие парашютисты, спрятал бы их?

Он не сразу ответил, потом посмотрел мне в глаза и неопределенно качнул головой.

— Наверно, спрятал.

(Холодок по спине. Меня с детства мучил этот вопрос)

К 80-м годам в Совиново насчитывалось до пятнадцати чисто немецких семей. Поначалу в таких домах больше говорили на родном языке. И дети немцев, рожденные уже в Совиново, не сразу понимали русскую речь. Бабушка рассказывала, как однажды соседка-немка попросила её присмотреть за маленькой девочкой, пока все родные были на работе.

Привели Лизу к нам и оставили на время.

— Ихь вилль тринкен! — просит Лиза. (Примерно 3 годика ей было).

Бабушка растерялась, забеспокоилась.

— Что за тренька? Не понимаю. Что тебе надо?

Девочка в слезы, бабушка утешать, наконец Лиза огляделась и показала пальчиком на стакан, поднесла ручку ко рту. Мол, пить хочется.

Бабушка посмеялась, напоила. Дальше по хозяйству хлопочет. У бабушки вся жизнь возле печи.

Лиза поиграла немножко и снова настойчиво просит:

— Ихь вилль прунзен! Прунзен!

Бабушка в расстройстве. Крутится вокруг Лизы, а у той уже мокрые штанишки. Напрудила.

Иногда случались смешанные браки. В таком случае чаще немецкие девушки попадали под чары местных парней. Эрна Богдановна полюбила Тимофея. Он был хорош собой, здорово играл на гармошке. Без разрешения родителей Эрна ушла жить к нему, пока без брака, однако в новой семье ей пришлось не сладко.

Когда Эрна со слезами вернулась домой, отец-немец ей сказал:

— Ти сам вибрал, ти и живи!

Строгий он был. По-русски говорил плохо, себя называл «Пихтан Пихтаныч» (Богдан Богданыч)

А что же Эрна? Она смирилась с волей родителей, вернулась к Тимофею, скоро в сельском совете молодые заключили брак, в котором родилось трое детей. Тимофей любил выпить, распускал руки, Эрна все терпела, после смерти свекрови вела большое хозяйство, все ее любили и уважали за добрый нрав, честность, трудолюбие и вкусную стряпню.

Эрна была безотказна и днем и ночью, если соседи просили помочь корове разрешиться от бремени. Работала она на ферме, будто бы с одного взгляда отличала стельную корову, ласково беседовала со скотиной, роды при ней всегда проходили легко.

На любовной стезе в Совиново случались курьезные моменты, сродни деревенским анекдотам. Мне довелось работать с немцем-кузнецом Давыдом, ему тоже трудно давался язык.

— Очень сложный язык русский! — сетовал он.

До старости не мог говорить правильно, путал рода.

Спрашивает его соседка:

— Где твоя дочь Ирма, что-то не видать давно?

— Наша Ирма вышел замуж, — смущенно отвечает Давыд.

— За кого?

— За конопатый, рыжий Лёнка! (прим. Леонид)

— А почему так спешно?

— Так без мужИка жить не может наша Ирма! — виноват вздыхал Давыд.

Стал русский Леонид зятем в немецкой семье. Все друг другом довольны, дружно живут. Спрашивают как-то соседи по весне:

— Куда ваш зять нынче рано собрался? Топор прихватил?

Давыд замялся, с трудом подбирая русские слова для сложного объяснения.

— Лёнка пошел дрова есть. Дрова в лесу есть и пить.

Вот чудеса! — дивится народ. Оказалось, что Лёня всего-навсего за берёзовым соком отправился. Весной многие совиновцы ходили деревца подрубать, трехлитровыми банками цедили сладкую водичку. В магазин тоже привозили «Березовый сок» и даже очень похож по вкусу на настоящий. Бабушка моя иногда покупала, я помню.

Однажды при заготовке сена Леонид находился на вершине стога, неаккуратно спрыгнул оттуда и сломал ногу.

— Что случилось с вашим зятем, Давыд? — интересовались соседи.

— Наш Лёнка свирхум пал и никому ничего не сказал, а нога сломал.

Давыд был добряк, охотно помогал всем, кто попросит. Сам про свой характер он говорил так, если убрать акцент:

— Я немец простой, как у русских бывают простой, так и я у немцев простой человек.

Некоторые русско-немецкие браки были очень удачными.

Молодой немец по фамилии Гейнц женился на русской девушке из Совиново. Он — коммуникабельный, веселый блондин располагал к себе, говорил на чистом русском языке. Жили они с Ольгой дружно, появились три дочери — светлокосые умницы и красавицы.

В 80-е годы многие немцы вышли в местную интеллигенцию и власть. Работали учителями, в том числе иностранного языка, крепко стояли на руководящих постах: бригадиры, заведующие МТС (машино-тракторная станция), имели обширные хозяйства (огороды, сады, свиньи, коровы, куры, кролики). Удили рыбу в озере, запасали грибы и ягоды в щедрых Совиновских лесах. Одним словом, безбедно жили.

В конце девяностых немцы получили возможность уехать на историческую Родину, большинство семей покинуло село, но часто общались с оставшимися здесь родственниками. На этой почве случались довольно печальные ситуации, о которых совиновцы говорили, возмущенно покачивая головой.

Когда одного из немцев журналисты в немецком аэропорту спросили о чувствах по приезду на историческую родину, тот, глядя в камеру, едко ответил:

— Я из ада прилетел в рай!

А ведь в Совиново он был бригадиром, имел кроме личного еще и рабочий транспорт для любых нужд, имел любовницу, почет и уважение.

Потом у нас кто-то показал запись со дня рождения в Германии, где тот же немец произнес тост:

— Я хочу выпить за Россию, которую хочу забыть навсегда.

Но время немного остудило эмоции. Некоторые переселенцы возвращались обратно, потому что не вписались в европейскую городскую жизнь, а кого-то обижало отношение коренных немцев. Для тех приезжие из России были уже чужаками, с ними старались не общаться, словно они были заразны, живя бок о бок с русскими утратили этнический дух.

И вот однажды приехал повидаться с родными немец, для которого Совиново было адским местечком. Я увидел его на главной улице села, не выдержал и подошел с вопросом вместо приветствия:

— Что Александр Богданыч, не получается все-таки Россию забыть?

Он помолчал, будто задумался, улыбнулся хитро и глаза опустил в землю.

— Нельзя Россию забыть. Невозможно.

И тут же громко добавил:

— Но как вы тут живете! Здесь тучи комаров и мошек. Я от них уже отвык.

Одна из его дочерей осталась в России с русским мужем, тот наотрез оказался уезжать.

Приятные перемены произошли и с бывшей учительницей немецкого языка Шульц Анной Александровной. После Совиновских школы в Германии она работала в центре содействия переселенцам. Народ там чистый, интеллигентный, на учебу очень мотивированный, не то что наши хулиганы. Совсем другая среда.

Анна Александровна приехала к нам в гости другим человеком — новая прическа блонд, маникюр, свежий цвет лица, качественный брючный костюм. Настоящая европейка. Больше не придется картошку в огороде копать или доить корову. Показывала фотографии из Парижа и Египта.

— Прекрасные дороги, архитектура, памятники истории. Все очень близко и не дорого, летаем на море несколько раз в год. Только в лесу в Германии просто так нельзя собирать грибы или рвать лекарственные растения. На рыбалку или охоту нужно отдельное разрешение-пропуск.

Анна улыбается, мечтательно посмотрев в сторону нашего озера.

— Здесь было проще. Родители никак привыкнуть не могут. Просятся назад, но ведь это невозможно. Нам посоветовали разместить их в хорошем доме престарелых, где о них будут заботиться медики и специально обученные сотрудники.

Потом выяснилось, что пожилая чета немцев, увезенных из Совиново в 90-е, действительно окончила дни в интернате для престарелых. В Германии так принято.

И еще одно примечание. В 90-е годы, когда у наших немцев появилась возможность беспрепятственно вернуться в Германию «конопатый, рыжий Лёнка» уехал вместе с Ирмой. Но прожил там недолго, умер в возрасте 50 лет. Думаю, причина в резкой смене образа жизни.

Здесь, в Совиново Леонид жил вольготно, охотился, рыбачил, бесконтрольно рубил дрова, вязал веники, мог в пьяном виде проехаться на машине — задор, кураж. А там... словно в клетке. Строгость, порядок, чистота., постоянный надзор. Все лесные угодья на жестком контроле. Не забалуешь, не побарагозишь.

Леонид очень скучал по родине, жизнь в Германии угнетала свободолюбивого совиновца, — не успел вернуться, сердечный приступ.

 

Список немецких фамилий в Совиново с 1941 по 1998 год:

Брайзель, Фрицлер, Изингер, Греб, Шнайдер, Штейнле, Гейнц, Лонгофер, Квинт, Шульц, Штраух, Штейнле.

За каждой фамилией своя непростая судьба.