Теннисистка

В понедельник Сергей встретился с Дьяволом. Дьявол почти обычный, немного Динамовский.

- А можно вопрос, - спросил Сергей, - Динамо какое?

- Махачкала,

- Я думал – Нальчик.

- Нет. Нальчик – то Спартак. На Кавказе находятся двери в зону свободно-плавающих эгрегоров. Это еще не граница ада. Но черти любят такие места и ищут телесные коконы для воплощений. Иногда это отражается на составе крови, лиц, языков. Но суть ты уловил правильно.

Но в следующий раз, а это был уже следующий понедельник, Дьявол работал в аптеке. Это была женщина, которую накачали зноем. Она поедала глаза.

Медок беса создан для того, чтобы генерировать абсолютное влечение. Женщина, оснащенная таким механизмом, росянка. Но Дьявол уважает статус. Навряд ли простой рабочий, вошедший в эту аптеку, встретил бы местную директрису.

Она открыла стеклянную витрину и вынула какую-то спиртосодержащую жидкость. Для тары использовались экзотические медицинские мензурки.

- Ну, - произнесла она.

Губы сделаны из плодов неизвестного дерева. Она была немолода, но это лишь усиливало тремор концепций. Где-то среди шкафов должны были быть жители колб. Где-то плавала печень Иеронима Босха, в спирту.

 - Я хочу научить тебя сажать деревья, - сказал она.

Она могла сказать, что-угодно. Множественность имен – вещь простая, но это не для человеков. Спиртосодержащая жидкость весело согревала нутро.

- Для мне чего? – спросил Сергей.

-Для начала, чтобы больше знать. На деревьях могут жить улитки. Это улитки рождаются, но никогда не умирают.

- Они заползают в душу?

- С добром.

Ему представилась абсолютная тьма, достигающая высоких величин яркости – с уходом в реверс. Улитки живут тут и там. Дерево прорастает на стенках Судьбы. Но он не Спаситель. Но – если Прометея приковывали к скале, то были совсем другие времена.

- Не может быть, чтобы ты была равнодушна, - сказал он.

- Почему же. Физическое тело имеет огурцы. Ведь они для чего-то и нужны.

А следующий понедельник словно достали из колоды карт. Он предполагал, что пойдет в театр и будет собирать узор из совокупной актерской игры. Зачем-то по пути ему вновь встретилась аптека. Дьявол был с бородой – видимо, ему нравился персонаж Карабаса Барабаса из книги А. Толстого про Буратино.

- Попрошу боя принести что-нибудь, - сказал Карабас.

Они ушли из торгового зала. Бой словно бы вышел из другой реальности. Он словно бы состоял из вещества черной дыры.

- Масса хочет лимонад? – спросил он.

- Да. И коржики.

Чистый спирт разбавлялся дистиллированной водой. Как известно, кровь гомункулуса и есть дистиллированная вода. Бой принес живого трилобита, пробил его панцирь ножом, и оттуда вышел разноцветный дым.

- Игрок может меня понять, - сказал дьявол, - но в прошлый раз я был слишком дисциплинирован. Ты помнишь про деревья?

- Да. Ты говорил про улиток.

Потом они много молчали, и казалось, что молчание содержательнее, чем слова.

Вокруг развешивались магазины.

На веревке, например, висят носки. В квантовом универсуме на веревке могут висеть носки-вселенные. Никто не ограничивается в форме. Человек повторяет все программно, алгоритмически. Можно ли сделать разумной кошку.

- Я скоро пойду, - сказал Сергей.

- Ты идешь, и не идешь.

- Но я пока не разбираюсь в улитках.

- Они будут слизывать твой разум. Скорее всего, ты выстоишь.

Солнце – волосатая дыра в небе. Время года ограничено подробной застройкой. Человек копирует термитов.

Ночью люди размножаются. Кого-то принимает тьма.

Потом тьма ушла, и всё ушло. Визуальный мир был простой, словно рубль.  Нужно было пойти в галерею, чтобы посмотреть, как выглядит Свинья-Дикообраз, но здесь был новый вопрос – где смотреть, если ты не знаешь, где смотреть.

 Если человек не знает, как знать, то нужно спросить. Если же и здесь нет точек, кнопок, рубильников, клемм, то необходимо прийти в ночь.
 Ночь тогда темна, но эта тьма – черное молоко. Нужно войти, словно родиться внутри жизни в другую жизнь.

Женщина-с-отпечатком-кровати смотрела Сергею в глаза.

- Секс – самое главное, - сказал он.

- Почему?

- Потому что ничего другого нет.

- Люблю деньги

- Да.

- Любишь?

- Да.

Поэт много писал о стуле. Возможно, стул что-то означал. Это могла была быть суровая натуралистическая табуретка. Пока разум не дошел до границы, ты даже не знаешь, что живешь или не живешь.

- Ты переносишь грех, - сказала он Женщине-с-отпечатком-кровати.

- О чем ты?

- Видишь яблоко?

- Да.

- Это не яблоко. Это ты.

Но многие ли могли сказать так – стул, окно. Ведь больше ничего, кроме стула и окна. Если тебя посадят в тюрьму на всю жизнь, то, отбиваясь, ты будешь говорить:

Стол

Стул

Окно

Потом пришло Оно, и Оно говорило о звездах, и непонятность его была сродни мышления материалов, направленных на познание сути непознания.
 Снаружи – фонарь. Чем желтее фонарь, тем лучше.

-Почему ты? – спросил Сергей.

-Я уже и само не знаю, - ответило Оно.

-Но я думал, ты не знаешь русского языка.

-Я изучило его вместе с тобой.

-Ты пес?

-Не знаю. Я живу и сторожу.

-Что же теперь делать тебе?

-Мне – не знаю. Ничего не знаю, - ответило Оно.

-А мне?

-Убей теннисистку.
 

Наверху ночью одно и то же. Самолет напоминает говорящего червя. Он проглотил души, и они у него в заложниках. Звездные термитники частично живы. Если бы взять яблоко греха и, бросив вверх, сбросить хотя бы одну звезду. Свинья-Дикообраз существует за кадром.

- Во сне можно увидеть много правильных вещей, - шепнул Сергей на ухо Женщине-с-отпечатком-кровати.

- Хочу видеть это, - ответила она.

- Это всего лишь химические реакции. Если увидишь Свинью-Дикообраза – убегай.

День словно вытащили из конверта с наличием двух адресов. Клей на конверте был универсальным. Письмо было пустым и белым. Содержание не требовалось. Жизнь развивалась автоматически.

-У вас есть что-нибудь? – спросил Сергей, придя в аптеку.

-Есть, - ответила ему девушка.

 

Человек в быту ничем не отличается от живой схемы. Не зря дутые мастера метафизики рисуют человеков в разрезе. Чакры изображены в виде стрелочек, значков, инфографики. В последнее время появилась шишкографика. Это страшно – потому что синтетично.

Она словно просвечивалась. Чертям легче с женскими телами. Меньше героизма, шире массивы полученной энергии.

Гомункулусы в склянках покачнулись.

- Я все жду, когда мне что-то скажут, - сказала Сергей.

- Хотите лишнего? – спросила девушка.

- Вы студентка?

- Конечно. Кем мне еще быть.

- Что делать?

- Покопайтесь в прошлой жизни.

- У меня нет ключей.

- Могу продать.

- Дорого?

- Не знаю. Надо спросить. Приходите. В следующий раз скажу.

Она смотрела на него как на отца. Дьявол умеет подстраиваться под различные виды кожи.

Улицы пропечатываются в человеке. Художник сравнивает – но тут работает автоматизм, потому что он работает везде, и даже лист не висит на дереве по замыслу, и, если кто-то гигантский пишет алгоритмы, узнать об этом нельзя. Вселенную в электроне представить страшно. Но – если взять. И продавать в аптеке кирпичи от бытия? Но кто будет строить.

Струя из людей туда, струя сюда, у крана где-то есть вентиль, и жизнь однажды закончится. Кому-то приходил в голову, поэтическая вода наполняет внутреннюю полость, человек – как затонувший батискаф, но он чего-то еще смеется, и какие-то дураки смеются ему в такт.

Листы по осени поют сатурническую песню.

Когда Сергей посетил другую аптеку, Дьявол говорил по телефону.

- Да.

- Нет.

Это два переключателя. Вы есть? Да, нет.

- А это, - он проговорил, положив руки на прилавок, - не знаю, как к вам обращаться.

- Софья Ивановна, - она улыбнулась, - Шмитт моя фамилия. Вы что-то хотели?

- Никто не просил продавать душу.

- Ее никто и не покупают. Отнимают – да, сколько хотите. Сами отдают. Вы неверно осведомлены. Ойкумена очень плохо устроена.

- Вы же говорили…

- Разве я? Мне кажется, вы сексуально возбуждены.

- Вы так уверены.

- Да.

Она влезла в шкаф, рылась там, вынула – упаковки, пузырьки, рекламные брошюру, прочий хлам. Целью поиска был маркер. Синий, злой. Нет, синева может быть доброй, даже если вы умираете.

 

Убей теннисистку, - написала она на листке.

 

Добрая дающая мать. Если бы она превратилась в змею и приглашала студентов первого курса никто бы не отказался.

Сергей пришел домой и решил позвать Оно.

Но Оно не разговаривало.

-Я знаю, - сказал он, - тебя надо отпустить. Ты давно не было дома. Когда не будет проблемы, то не будет ничего.

-Толку, - ответило Оно, вдруг, - пока я тут дежурило, все закончилось.  Я продежурило жизнь и много жизней. Представь, что я – стегоцефал. Куда мне идти? Стегоцефалы уже вымерли.

-Это жестоко, - ответил Сергей, - но разве кто-то виноват?

-Я уже ничего не помню, - сказало Оно, - и ничего не знаю.

 

Потом, в ночь, дорога жизни была словно смола. Хорошо там, где нет фонарей, и там, где улицы не имеют имен. Ты слово в первый раз появился – и ты, в этом логове биологических цифр, понимаешь – надо заставить себя быть всегда.

 И еще есть улица жизнь, она одна, она есть везде. В одну сторону идут люди. А в другую – воспоминания о людях. Так оно всё и движется. Но нельзя сказать, что на этом и всё, и что песня одна – хотя и длинная.

  Сергей разложил карты смерти, и они смеялись – каждая из них содержала в себе танцовщицу, которая оживала всякий раз, когда к ней прилагалась рука. У каждой смерти – четыре буквы в имени. Сложные демоны зовутся совсем не так. Если вы встречаете специалиста, который про это слышит про это в первый раз, можете с ходу бить ему в лицо. Бить фейкеров – не грех.

Они крутились и просили леденцов, и тут им и нужно было дать эту пищу. Женщины на картах смерти оживают, и их обед – это не сам человек, и совсем не обязательно забирать чью-то жизнь, потому что смерть – не процесс, это танец, движение, некий воздух, создаваемый движением фигурок.

Тогда был голос, и он подумал, что знает теннисистку. Хотя, конечно же, он не мог ее знать, потому что понятия не имел о теннисе.

-Кто ты? – спросила она где-то там, за стенами из ночей и дней, за перегородками из дождей, за жуткими стенами мертвых умов.

-Я знаю, что ты виновата, - ответил он.

-Кто ты! – закричала она.

-Пришел час расплаты.

Тут есть ценники. У цифры нет акустических значений. Графика систем страшна и опасная для ума. Но нет дороги назад. Цены надо знать, иначе, едва начав, ты будешь спущен ниже корней, к солям и минералам.

- Я не хочу! – закричала теннисистка.

Ночной воздух уже оживал, и музыка лилась на территории смерти – там уже танцевали разноцветные красавицы, заставляя карты трепетать, и Сергей видел, как они ему улыбаются и дарят поклоны. Хозяин – импрессарио, муж, жертва, кто угодно.

 -Приходи, - сказала одна из них.

-Я всегда с вами, - ответил он.

Кабаре. В мире меньше цветов. Впрочем, есть цветы Абсолюта.

Теннисистка тяжело задышала и принялась кричать. Ей было страшно.

-Больше не будет матчей, - сказал он.

-Пощади меня. Не убивай! – кричала она.

Но вскоре всё было кончено. Сергей пришел к сигаретам. Возможно, сосны в тайге – тоже сигареты. Когда-нибудь их обработает злая рука. Черное солнце воссияет.

Дамы в кабаре замерли. Они снова были картинками.

 В середине ночи он вышел. Неумелые мозги часто спотыкаются о улицу-фонарь-аптеку. Их никто не наказывает. Человек наказан уже потому, что живет. Оно шло за им следом – без имени, без тела, без судьбы, ящер, стегоцефал, бронтозавр, еще какой-нибудь динозавр, исчезнувший в прошлых тысячелетиях и превращенный Хозяином в кислотную тень.

Оно можно было спутать с прочим. Вещи, одежда вещей, кожа вещей, страшные позвоночники иных зверей, жидкий глаз, кричащий в ухо и доводящий человека до сумасшествия. А если это (то есть ты), не человек, то все равно никто ничего не узнает

Огурец тела один на всех.

По модели.

 -Мне немного жаль, - сказал Сергей.

-Меня? Или тебя? – спросила девушка-дьявол из-за прилавка.

-Ее. Наверное. Не важно. В данном случае, мнение не имеет значения.

- Я твое Оно не знаю и не узнаю, - она улыбнулась, зашуршала фольгой. Что за карамелька? ККД (Кому Какое дело). – Я потом не могу оценить силу поступка. Да и про теннисистку я ничего не знаю. Живое во власти совокупной руки. Смотри. Нравится моя ручка? Хочешь меня поцеловать. Сергей, да? Дьявол имеет много имен. Меня можно победить. Иначе бы ты ее не убил.

-Тебя кто-нибудь вообще контролирует?

-Да. Есть вроде полицмейстера. Но это там, далеко, - она показала рукой вверх.

-Оно, может быть, тоже – вроде того.

-Вроде того, - ответила она, - космос большой, никогда не узнаешь, за что кто-то сторожит кого-то еще. Это загадка. У меня есть жидкость для протирания кожи. Её можно пить. Давай, да я пойду. Хочу поиграть. Хочу страсти. Иначе не интересно. Да, давай. А то я буду приставать. А тебя я не соблазню. Тебе будет представляться, что ты занялся любовь с ящером.

 Сергей вышел из аптеки, и было уже утро, и ничего не изменилось.  Улица жизни всегда одинакова. Это – не просто улица. А уж она, улица простая – это тоже масло масленое. Да вообще, это хорошо. Каким еще быть масло? А еще есть масло жизни, им протирают шарниры. Но это – тоже метафизика.