Не люблю я вагонку

Не люблю я вагонку.
Хотя материал натуральный. С завидной фактурой.
Сосновая — розоватая, теплая. А елка, наоборот, — бледная, в мелких родинках.
Подшивается вагонка легко. Гонишь ее по маячкам, шип-паз, гвоздишь в потай — чисто и красиво. А чтобы не темнела, вскрыть морилкой или лаком.
Но все равно не люблю ее.
Плоская она, вот что!

А люблю я провинциальное купечество со ступенчатыми сводами, а хотя бы даже из стандартного гипсокартона. Но чтобы с золотой венецианской штукатуркой, «мраморными» колоннами из полиуретана. С резными капителями и потолочными карнизами, скрывающими змеиные силуэты цветных светодиодов. И центральными многослойными овалами, проткнутые золотой цепью многоярусных светильников с подвесками. Ах, как я люблю увязывать всё это в гармонию, как увязывает природа все свои противоречивые стихии.

Но, увы!

Эту неделю я подшивала вагонкой мансарду умирающей «генеральской» дачи. Дача печально скрипела, расставаясь с ветхими воспоминаниями о своем золотом прошлом.
Есть еще такие заповедные «генеральские» дачи, рассевшиеся когда-то на подмосковных гектарах довоенных лесничеств. Ценятся они дорого, именно из-за земли, поросшей девственным хвойным лесом в получасе езды от столицы.
Вот на такой даче я и трудилась, окруженная птичьим пересвистом и душистой прелью забытых клумб. 
Сквозь треснутые оконные стекла искрилась розетка солнца. Крутилась табачная пыль потревоженных щелей.
И за бронзовыми стволами близких сосен прятались пригородные электрички, увязавшие сиплыми гудками в янтарной хвойной смоле.

Вагонка, которую мне подсунули для отделки, была убитой. Влажная до сердцевины, готовая крутануться в железный пропеллер, как только ее коснется чердачная сушь. К тому же лес был сорной — среди елок и сосен белели невесть откуда затесавшиеся кривые липовые ламели. И в довершении ко всему половина вагонки шла с обзолом, пятнами плесени и сколами на торцах.
Если бы я была рукастым мужиком, я бы приколотила всю эту труху к стене, прошлась бы по ней теплым орегоном, нарубила бы раскладок в виде псевдогреческих орнаментов, выделив их черным палисандром, и потребовала бы прибавок за дизайн-проект.
Но я честная до одури малярша и поэтому неделю тасовала эти дрова как колоду, подбирая доски по цвету. Как делается при наборе паркета. Таких досок было мало, но для моего дурацкого замысла хватало.

А суть замысла состояла вот в чем.
Из отобранной вагонки я самолично решила собрать пастельные панели, чередующиеся с рамными гобеленовыми вставками.
Гобелены были подарены мне одним из прежних заказчиков при пикантных обстоятельствах.
Этот заказчик был самый настоящий тюфяк, потому что до жути любил свою жену, скользкую гадючку с красноватыми глазами. У нее даже зрачок был не круглый, а щелевидный.

Так вот, этот заказчик хотел декорировать один из этажей своего дворца натуральными матами из черного балийского бамбука. А гадючке захотелось обставиться средневековыми французскими гобеленами в липком пасторальном нектаре.

И вот тюфяк наступает на горло собственной песне и соглашается отдать этаж под коллекционные гобелены. А их надо ждать. И пока он ждал, то совершенно случайно застукал в подвальном бассейне свою красноглазую гадину в объятиях любовника из собственной же личной охраны.
Красноглазая лежала у воды в натуральных цветах, в ниспадающем наряде пастушки. А мускулистый любовник гарцевал перед ней в наряде козлобородого сатира.
Ролевая игра.
Ах, эта страсть к пасторальным гобеленам.

Тюфяк вмиг прозрел и вымел из дворца и загорелого пастуха, и красноглазую пастушку. А мне, третий день рабски корпевшей над жаккардовыми гардинами, отдал все полученные из Парижа гобелены в качестве гонорара.

А потом пригласил меня на разговор. К чести тюфяка, он не доверял балийскому бамбуку на красочных JPG-видах и справедливо рассуждал, что настоящий художник — прежде всего технолог, а не мечтатель с лирой, поэтому, не парясь, отправил за бамбуком на Бали меня.

Черный балийский бамбук собирают только две недели в году. И режут не ниже полутора метров от земли.
Я смогла хорошенько прощупать разнообразные готовые изделия. И если вся прочая курортная публика отправлялась кормить приплывших гигантских мант, я не отвлекалась ни на минуту от изучения способов плетения бамбуковых матов.

В итоге этаж моего заказчика выглядел так, словно он построил свой замок на Бали.

Теперь про парижские гобелены.
Эти гобелены я решила отдать совершенно незнакомым мне людям, чтобы спасти принадлежащую им мансарду уходящей эпохи.

Нет, я не добрая фея, готовая делать подарки просто потому, что живу на сладком белоснежном облаке. Я обычная женщина, со своими мечтами и обидами. Я плачу, когда устаю. Или кричу в телефонную трубку обидные слова тому, кто их заслужил. Или даже не заслужил. Я хочу красиво одеваться, иметь густые волосы и гладкую кожу, выглядеть молодой и привлекательной. Я хочу мужского внимания. Я еще не состарилась, я стараюсь держать спину прямо и идти легким независимым шагом. Я ограничиваю себя в еде, стараюсь высыпаться и пью стакан кефира на ночь.

Но кроме всего перечисленного, у меня есть еще одно правило, которому я следую строже всего.

Я должна делать свое малярное дело очень и очень хорошо. Я должна исправить в мире то, что в моих силах, я просто обязана сделать его лучше. Я ничего никому не обещала, просто я разглядела в этом устремлении единственный смысл жизни.

Это было похоже на ожог незримого клейма, украсившего жизнь простой рабочей лошади. Я никогда не ошибусь конюшней, не подойду к чужим яслям и не собьюсь с пути в метели, потому что я знаю, куда идти.

Я счастливая!

Скрипнули ступени.

За моей спиной стоял долговязый баскетболист с растянутым во все стороны спортивным костюмом. Его стальные ноги росли из небрежного шика высоких кроссовок, опутанных незатянутыми шнурками. Бритая голова подпирала потолочную балку.

— Ни хера себе, — баскетболист вбил быстрый плевок в ближайшую стену, чуть правее центрального гобелена.

Он мог бы попасть ровно в центр этого гобелена, но не стал, и поэтому его плевок не имел ничего общего с вызовом. Скорее, это походило на начало разговора.

— Что-то не так? — я отложила молоток и стянула нитяные перчатки.

— Всё не так, — заключил баскетболист, разглядывая гобелены, — тут должен жить мой дед. У деда слабоумие. Дед обойдется без Лувра.

— Но если смотреть чуть дальше вашего плевка на стене, — сказала я, — то эта дача когда-нибудь станет вашей. И вы мне скажете спасибо, в том числе и за Лувр.

— По закону слабоумный человек недееспособен, — баскетболист хотел снова плюнуть, но удержался, — завещание деда не имеет силы. Я обращался к адвокатам.

— И что они сказали? — у меня есть привычка поддерживать из вежливости абсолютно ненужный мне разговор.

— Они сказали, что единственный вариант — это смерть деда. Тогда я получу наследство без всякого завещания.

— Значит, шанс все-таки есть?

— Ни одного шанса, — сказал баскетболист, — я тоже недееспособен. Олигофрен. Просто я не говорил про это адвокатам.

— Это у вас семейное?

— Нет, мать-то у меня как раз нормальная, — сказал баскетболист, — гены бьют через поколение. Наследство мне не доверят.

— Так вот почему домом занимается ваша мама, — сказала я, пытаясь припомнить имя и отчество заказчицы.

— Со вчерашнего дня мать домом больше не занимается.

— Боюсь спрашивать о причине.

— Не там ищете, — улыбнулся баскетболист. У него не было двух передних зубов. — Просто мать нас окончательно бросила.

— Как же она могла?

— Когда у нас с дедом начинаются припадки, мы становимся слюнявыми скотами. Это трудно вынести.

— Я могу поговорить с вашей мамой?

— Хотите дозвониться до Австралии? — спросил баскетболист, — но я не знаю города.

Я молча думала. Баскетболист понял мое молчание по-своему.

— На деньги попали, — с сочувствием сказал он, — много мать вам обещала?

— Вагонка — это мелочь, — отмахнулась я, — а гобелены — мой подарок.

— Зря мать затеяла этот ремонт, — сказал баскетболист, — дед не хочет жить на мансарде.

— Почему? Тут потрясающий вид.

— Боится вывалиться вниз и разбиться, — сказал баскетболист.

— Так оставьте его внизу.

— Два нижних этажа мать сдала фирме. Очень похожей на бордель. Девки ржут голые, бутылки всюду. Может, поможете?

— Разогнать девок?

— Деда наверх затащить, — сказал баскетболист, — он в подвале спрятался. А там крысы. У него уже был один припадок сегодня.

— Нет, не помогу, — я стала собирать вещи, — я закончила работу, и мне пора.

По правде говоря, работу я не закончила. Осталось два гобелена. Я так и не сумела найти им место. Уж больно они отличались от других, словно принадлежали другой коллекции. Я пробилась с ними два часа и, возможно, просидела бы всю ночь, но появление баскетболиста изменило мои планы.

— Да и вообще, — сказал баскетболист, — мать прихватила все деньги деда. Даже на хлеб не оставила.

— А, да-да, — я стала рыться в кошельке, — вот тут триста рублей. Всё, что у меня есть. 

— Спасибо, на хлеб хватит. А вы замужем?

— Да, — соврала я, — уже пятнадцать лет.

— Жаль, — сказал баскетболист, — я бы брал вас с собой на баскетбольные матчи. Я не прихотливый, могу жить на одних макаронах.

— Передавайте привет деду и прощайте, — сказала я и торопливо застучала каблуками по ступеням лестницы.

Говорят, что дробный звук каблуков пробуждает в мужчинах желание, но вряд ли это был тот случай.

Народу на платформе было мало. Вот и хорошо, сяду отдельно, скачаю какую-нибудь игру. И тут я вспомнила, что забыла смартфон на подоконнике мансарды.
Нет, этот день никогда не кончится.
Пришлось возвращаться.

В доме было тихо.

Телефон лежал на месте.
Я подошла к гобеленам и провела рукой по жесткой ковровой поверхности.
Мансарда смотрелась великолепно. Все гобелены сидели на своих местах с точки зрения цветового созвучия, падающего света и формы пространства.
Очень уютно и спокойно. Настолько спокойно, что я вдруг решила остаться, чтобы доделать работу до конца.

В углу стояли два одиноких гобелена. Они были несуразными, но на этот раз я увидела их совершенно по-другому. А что, если взять и закрепить их не в разных местах, а под одной рамой? Именно вместе они создают щемящую ноту человечности, когда вещь обретает душу. И уже мы видим не скучную нелепицу формы и содержания, а иллюстрацию настоящей жизни, важнее которой нет ничего на свете, не было, нет и не будет.

Я разместила оба гобелена вместе. И всплеснула руками. Теперь вся мансарда приобрела абсолютно законченный вид. Краски и размеры двенадцати гобеленов дополняли друг друга, не оставляя ни одной не наполненной смыслом щелочки.

Я положила телефон в карман и пошла на электричку. Мне некуда было спешить, я наслаждалась своей удачей и мечтала о том, чтобы каждый мой творческий день никогда бы не был хуже сегодняшнего. 

Я села у окна. Электричка медленно отошла от платформы. На платформе стояли два человека. Старый и молодой. Я не видела их лиц. Они стояли обнявшись. И держали в руках по буханке черного хлеба. Они стояли и смотрели в мою сторону. А потом повернулись и пошли к даче. И я подумала, что обязательно приеду сюда еще раз. А может быть, и больше.

И плевать, что я не люблю вагонку.