Дом Два

— Здравствуйте! Я слышал, у вас при ресторане есть и небольшие домики, где можно остановиться?

— Да, конечно, у нас есть такие коттеджи.

— Отлично. Сколько ночь будет стоить?

— Пятьдесят долларов.

— Хорошо, забронируйте за мной, пожалуйста. Мы будем сегодня к вечеру, после шести.

— Уже записала, ждём. У вас будет дом номер два.

 

...Он стоял в глубине, ловко втиснувшись между тремя высоченными соснами.

Собственно, это был не дом, а сруб. Такой ладный, красивый, с покатой крышей, будто из иллюстраций к детской сказке.

Небольшое и невысокое крыльцо в две ступеньки, и сразу — входная дверь.

На первом этаже располагались: как бы гостиная-столовая с массивным деревянным столом и такими же тяжёлыми, солидными лавками, двустворчатый шкаф с пустыми тремпелями, небольшой комод с двумя комплектами полотенец и тапочками, в отдельном закоулке, как домик в доме — маленькая умывальная раковина, унитаз, перепоясанный бумажной лентой, прозрачная кабинка душа.

Если посетитель садился за стол на лавку у стены, взглядом он упирался в экран висящего на стене напротив плоского телевизора.

Если же, наоборот, он садился на другую лавку, спиной к телевизору, он мог любоваться картиной на стене напротив.

Это был натюрморт.

Незамысловатый, но, как обычно такого рода живопись, очень тщательно, можно даже сказать — любовно выписанный.

Две открытых бутылки жигулёвского пива, старинный — гранёный, пузатый, пивной бокал с традиционной, неестественно красивой шапкой пены, три, похоже, воблы, одна из которых уже аккуратно почищена. Мелкая тарелка с тонко порезанными кружочками копчёной колбасы типа московской.

И грубо диссонирующие с вышеприведенным кулинарным антуражем полбуханки чёрного хлеба-кирпича. За которым, чуть поодаль, будто спрятавшись, притаилась, вот уж воистину, — куда же без неё?, бутылка «Столичной».

Уже распечатанная, или, наоборот, еще не открытая, невидно.

Будто художник специально решил сохранить интригу, вызвать у зрителя когнитивный диссонанс, или чувство сопричастности к таинству действа.

Совершенно неожиданный, можно сказать — смелый ход: треть картины справа занимал кот.

Большой, толстый, рыжий котяра, разлёгшийся на столе с напитками и закусью.

Причём кот не спал, а смотрел в упор на зрителя зеленоватыми зрачками.

Прямо как Мона Лиза.

Только с усами.

Безусловно, кот трансцендентно менял экзистенциальный формат картины и придавал ей некий лукавый флёр наивно-дискретного дуализма.

Чтобы у зрителя не осталось и тени сомнения, на чьей стороне симпатии автора, над котом аккуратным каллиграфическим почерком была изображена лубочная надпись, — Эх, сюда бы еще сметанки...

Треть пространства первого этажа занимала лестница на второй этаж.

Вернее — половина её, с семью ступеньками, заканчивающаяся маленькой площадкой, от которой под углом девяносто градусов к первой шла вторая половина лестницы с еще шестью ступеньками.

Потолок второго этажа, как и следовало ожидать, был низким, покатым.

Так что с непривычки очень даже было легко набить шишку о вскрытые лаком жёлтые доски.

Поскольку почти весь второй этаж занимала большая двуспальная кровать, оставшегося пространства было всего-ничего: только и того, чтобы протиснуться на балкон.

Зато балкон был знатный — широкий, глубокий. Открывавшийся с балкона вид на сосновый бор еще больше подчёркивал и красоту аккуратно отёсанных брёвен балкона и первозданную красоту самого леса.

Хотя и эта картина начинала играть совсем другими, еще более яркими красками, когда чья-то стройная, худенькая фигурка в ночнушке садилась в кресло, стоявшее на балконе, и подняв ноги, клала маленькие голые ступни на край балкона.

И тогда, глядя на эти девичьи беззащитные пяточки, лес благоговейно замирал, понимая, что куда ему, — старому.

 

...А поутру они спустились из спаленки на втором этаже вниз.

Он — в камуфляже, она — в своём воздушном платьице, будто с выпускного.

Начали складывать в его сумку нехитрые остатки со стола.

— Дай-ка, я тебе книгу хоть надпишу!

— Конечно-конечно. Знаешь, как мне приятно будет там читать твой подарок! А о чём пишет твой хвалёный Фредерик?

— О нас с тобой. А еще там есть не твоя, но тоже война, твой Сэлинджер, твоя клубная тусовка, даже твой LedZeppelin. Но главное, — непонятным, непостижимым, удивительным образом там есть мы.

Старательно выводя буквы, высунув от усердия даже кончик языка, но не забывая при этом поглядывать на хитрого рыжего кота на картине, будто советуясь с ним, она написала длинное предложение.

— Только, чур, потом прочтёшь!

— Как скажешь, родная.

Она нарисовала забавную рожицу, засмеялась, — Подпись!, а затем уже строгим голосом добавила, — И печать!, — и сделав накрашенные губы сердечком, прикоснулась ими внизу импровизированной подписи.

Ниже красного отпечатка, невесть откуда взявшиеся, капнули две слезинки.

Будто просил их кто.

 

И когда за ними хлопнула дверь и выстрелом щёлкнул дверной замок, стало тихо, спокойно и... неожиданно тоскливо.

Дом будто осиротел.

И впервые вдруг пожалел, что его постояльцы ушли.

Невесёлые домовые собрались на первом этаже, часовыми стали у двери.

Кто-то сказал, — Остались бы...

Второй добавил, — Жили бы — не тужили.

Третий улыбнулся, — Миловались бы досхочу.

Четвёртый, самый умудрённый, грустно подвёл черту, — Эх, это ведь звучит только у братьев красиво, — Я на тебе, как на войне.

И неожиданно и нежданно все четверо одновременно вздохнули, как выдохнули, — А так-то — на фига?