ПУСТОТА

Таможню прошли рано. В полудрёме расселись по местам. Теперь спешили, пока не началась жара.

Пассажиры взрослые, в машине тесно.

Водитель худощавый, жилистый, по виду работяга-строитель. Заметно лысеющий, на правой щеке косой шрам слегка прикоснулся к нижнему веку. Глаза синие.

Жена, рядом, тотчас изобразила недовольную гримасу. Черты лица мелкие, нос крупный, мужской, кожа смуглая с лёгкой желтинкой.

Строгий взгляд училки с большим стажем. Глаза карие.

Стряхнула что-то, поправила на груди пёстрый сарафан. Жест энергичный. Большая масса тела всколыхнулась, укоризненно.

Муж отвернулся к окну, выпустил облачко сигаретного дыма.

На заднем сидении, среди вещей, сын, лет тридцати. Лицо костистое, скуластое, похож на мать, только нос крупнее. Несуразная чёлочка на коротко стриженой голове. Едва приметный шрам на затылке.

Третий день в пути, устали.

Начинает припекать.

Ближе к обеду покатили с горки, приехали в райцентр.

— «Посёлок городского типа», — прочитал сын, — вот где они, мля, городские «типы» живут!

Круговое движение. В центре карлик-вождь, на постаменте, в серебряных чешуйках отлетающей краски. В солнечном освещении, кажется, что на нем мохеровый пиджак. Рука, воздетая к небу. Невразумительная клумба в пыли, пожухлый, бесполезный цветник у подножия.

Небольшой базарчик: баклажаны, помидоры, кукурузные початки, дыни, яблоки, груши. Вязанки бычков, почти чёрных, потеющих белым от переизбытка соли. Картошка в вёдрах. Белая и розовая, мелкая и чистая.

Старушка разложила на картонном ящике белоснежные, накрахмаленные воротнички, сплетённые крючком. Буквы газетки снизу пробиваются в просветы плетения.

На что-то надеется от безысходности.

Покупатели в основном — проезжающие путешественники.

— О, вот он источник доходов. «Надо остановиться», — попросил сын.

Синий банкомат под железным козырьком, исписанным местными умельцами. На уровне груди корявое граффити — «Просим здесь не ссать».

На торце трёхэтажного дома из белого силикатного кирпича закреплён прочно.

— Ты, поспеши, чего нам два раза гонять. Надо засветло успеть. — Замечает отец.

Сын набирает пин код, голубиная мелодия ожидания денег.

— Хороший курс. Правда, долго пытал меня, железный Дровосек: кто я, что я. Снял полштуки. Вон они какие, гривны, синяки чернильны. Пройду по кругу, взгляну, похоже, это крупный культурный и административный центр.

Остальные сидят в машине, открыв дверцы, наблюдают.

Сын возвращается:

— До двенадцати работает контора. Похоже им денег не надо. Ваще работать не хотят, забили на работу! — возмущается сын.

— Своё хозяйство, живут огородами, что ты хочешь! — говорит отец. — Единственное заведение в этом городе?

— Охранник дал адрес. Вот, записал — Горького, 19. По кругу, в гору и направо, после рекламного щита, «СТО» пятый дом такой видный издалека. Это их филиал, круглосуточный.

— Похоже, они тут, по Гоголю — «выздоравливают, как мухи». А я ведро груш прикупила, недорого, — говорит мать, — пока ты искал контору.

— Зачем? Вечно спешишь, будут ещё, в деревне, фрукты-овощи, — возразил муж от руля.

— Цена хорошая.

Отдаёт пакет сыну. Усаживается на переднее сиденье.

Машину слегка качнуло.

— После Мурманска, любой фрукт — хороший, даже дичка при дороге деликатес, — замечет муж.

Едут.

Сын обтёр об аляповатые шорты грушу, хлюпает, звучно ест, жмурится:

— Сочная, сволочь, ща склеится организм от шейки до хвоста и прилетит ос, злой мух, мля.

— Бабушка сказала, что их не обрызгивает, если вдруг червяк попадётся, не ругайтесь. Жёлтые, красивые. Второе ведёрко маленькое. Говорит — забирай и его. За семь гривен. Хорошо пакет получился, большой.

— Груша с мясом — неплохо! — прижмуривается от удовольствия сын.

— Церковь Адвентистов. Опа! Хорошая реклама! И щит такой, нехилый, — замечает Отец. — А вон внизу, плакатик самопальный, бычки предлагают.

Сын выкинул в окно огрызок груши:

— Чё-то не похож пейзаж, давай спросим, вон дед какой-то шкандыбает. — Высовывается в окно, — дед, где тут услуги похоронные предлагают?

— Не услуги, памятники! — Поправляет отец.

— Та вот, жешь, дэ черэшня велыкая, тама ещё куча щебня вывалена на пол провулка. У них большая, отошь, стройка у в разгаре, хоромы возводют. Они нагробники людяꞌм делают, целый завод у их.

— Спасибо, — благодарит мать. 

— Немного совсем не доехали, — замечает отец, — вот она вывеска... «чёрный мрамор», пожалста! — Домик-то хорош, «хижина бедняков», бизнес явно процветает. На «жмуриках». Однако дорожка к нему — зубодробильная, мля, — посетовал. — Вот же оно — «Горького, 19».

Участок разгорожен, к дому от дороги плиткой выложен проход, вдоль соседского забора образцы надгробий, «цветников», декоративных плиток разной формы и цвета.

В глубине небольшой сарай и само строение сильно припылены серой цементной пудрой.

Вылезают из машины, разминают ноги. Водитель громко кашляет.

Никто не встречает. Птицы поют. Недалеко, едва слышно шумят машины — оживлённая трасса на юг.

Отец кашляет громче.

В сарае звонко залаяла собака.

Гремят железные двери. Выходит заспанный юноша.

— Здравствуйте! — громко приветствует отец.

— День добрый! — лицо, заспанное, недовольное.

— Нам бы присмотреть, чего-нибудь у вас.

— Крошку мраморную или чёрный мрамор? Природный.

— Мы первый раз. Может быть, то или это? Присмотреть сначала.

— Вот образцы. — Показывает рукой. — Вам какие фотографии? — спрашивает юноша.

— Нам два надгробия. «На одном фото и на другом два», — говорит женщина.

— Памятник, от такой — семьсот гривен. Фото — сто, табличка сто тридцать. Хорошо делают, аж в Донецке заказываем.

— Нормально! — говорит сын, — штукарь всего, одно надгробие в комплекте.

— А сколько вот такая, чёрный гранит? — интересуется водитель.

— От размера зависит, примерно... тысяч пять.

— Нам вот — такую, по размерам, но из крошки. Горизонтальная, но из крошки, понимаете?

— Понимаю. Можно одну общую плиту, можно две и два надгробия, — предлагает юноша. — Доставка-установка — двести пятьдесят.

Из сарая выкатился щенок. Спина чёрная, с подпалинами. Большой, пушистый и неуклюжий. Не сильно хватает с разбега за ноги.

Она смеётся, отмахивается.

— Не любит, женщин, какой вредный. «К нам как-то спокойней, — замечает отец, — вазон, вазон... вот такой, но поширше», есть у вас?

— Кыш! — отмахивается от щенка мать, смеясь, — нам как в Европе — надгробие и никаких вазонов.

— И всё. — Подытоживает сын.

— «Шварц», место! — приказывает юноша.

Щенок останавливается, замолкает в ожидании.

— Ах, ты, развели «фашистов»! — возмущается водитель.

— Ещё вырастет, зверюга! Чёрный «шварц»! — замечает юноша с лёгкой гордостью в голосе. — Восточно-европейская, — сколько до вашей деревни?

— Двадцать кэмэ, — отвечает сын.

— Угу. Вкладываемся, — отвечает после паузы юноша.

— А, если фото, насечкой сделать? — спрашивает водитель.

— Дорого, Батя! И долго! — у нас неделя на всё-про-всё! На всю гастроль, — возражает сын.

— Ну, да. Тогда, на керамике. Вклеим, — отвечает водитель.

— Получается тыща четыреста гривен и доставка, — сын подсчитывает в уме.

— Материал полностью наш, перемычки. Примерно — тыща шессот, тыща семьсот выйдет за единицу, — отвечает юноша.

— А как долго вы это делаете? — интересуется женщина, — за неделю управитесь?

— Заготовки есть, — рукой махнул в сторону сарая, — тока фотографии могут задержать слегка. Мы фотки набиваем, а клеёные заказываем. Им неделя нужна. Как минимум.

— Может старые отбить фотографии? И переклеить, — предлагает женщина.

— Если найдём, — говорит водитель, — сто лет не бывали, сто первый пошёл, что там? Реально.

— Вы — с далека? — интересуется юноша.

— С Севера. Дедушку репрессировали в тридцать седьмом, старший сын бабушки, дядя Сергей, пропал без вести, где-то под Оршей. В сорок третьем. Наступление было большое. На кладбище фактически, одна бабушка похоронена. Она перед смертью попросила, рядом поставить памятник мужу и старшему сыну, — сказала женщина. — Получается — отец, мать и сын. Общая память. Одна семья.

— Как мы, — хмыкнул сын.

— Типун тебе! — одёрнула женщина.

— Чё, ты, объясняешь, чужому человеку! — остановил её водитель.

— А как же! Надо объяснить! — возразил сын. — Мы тут уже стока лет не были. В деревне-то осталось две-три бабушки. Доживают. — Может, их и нет уже?

— Как сразу хотели, по первому варианту — будет лучше и быстрее. — Говорит юноша.

— Один общий памятник нам нужен на двоих, один раздельно и общую плиту, — предложил отец. — Бабушкино фото переклеим, на мужчин сделаем табличку общую. Фотографии дома остались. Забыли впопыхах. Тетери. Надо попытаться отклеить старые. А, у вас — электрическая набивка?

— Есть и компьютерная. Столько же и будет. Только под эту пойдёт одна узенькая, а под эту широкая.

— Там места-то хватает. Тёща, наверное, думала для себя. Жила тут, в деревне, пока силы были. Потом собралась, к нам переехала. Я её перевёз. Прицеп на фаркоп, сложил вещички и вперёд! — сказал отец.

— Великое переселение душ и людей. — Обмолвилась женщина.

В соседнем дворе неожиданно, громко прокукарекал петух.

Коротко помолчали.

— Ну, что, решили? — подытожила женщина.

— У меня пятьсот гривен. Заедем, снимем в банкомате. — Предложил отец.

— Аванс оставим. «Остальное доплатим потом», — сказала мать.

Возвращаются в дом.

Кухня полупустая, большая, светлая. В стороне газовая плита, на полу картон упаковки, рядом холодильник. У окна колченогий стол, на нём компьютер. Пахнем краской и лаком.

— Может, по дороге в хозмаге, какую плитку насмотрим? — предложил сын.

— А тут почём? — поинтересовался отец.

— Двенадцать гривен штука.

— Тридцать на двадцать? — спросила женщина.

— Бордюрами ещё облаживают, вокруг. Двадцать гривен штука, — с укладкой жеш, — предложил юноша.

— Нам надо шестнадцать штук на один памятник. Умножим на двенадцать... — Прикинул сын.

— Сто шейсят и тридцать два... почти двести гривен, — сказал отец. — Я сделаю предоплату, чтоб уже начали работу. Какую-нибудь квитанцию дадите?

— Та, шо там, оставите сто гривен. Достаточно. Я вам телефон дам. Адрес потом уточним.

— Хорошо. Фамилию запишите. И для таблички запишите данные. Какой-то документ нужен? От нас. — Небольшой аваꞌнец оставим, — сказал сын.

— Та нэ трэбеуца.

— Первая буква — «П», а не «В». Так, теперь, верно. — Женщина отдала деньги, рукописный листок юноше.

Читает: «деревня Степняки, улица Ленина, 13».

— Центральная улица, она там одна. Магазин, вперёд немного, слева. Баба Тося живёт напротив. Мы у неё остановимся. Ваш телефон запишем, созвонимся, — предложила мать.

— Найдём. Мы уже ездили туда не раз. Работы много. Приходилось там бывать. Знакомые места. Мы установим, спланируем участок, землицу разровняем.

— Хотелось бы до отъезда успеть, — сказал сын.

— Мы с семи утра трудимся. Много работы. Как когда, пока люди идут.

— Мне нравится такой подход! — похвалил отец.

Руки загорелые, мускулистые, вертит в заскорузлых пальцах визитку, читает:

— Максим Генадьич — ты, штоли?

— Да.

— Максим. С улицы Максима Горького! Очень приятно, будем на вас ориентироваться.

Идут к машине. Щенок увязался следом.

— «Шварц»! Ну-ка иди, дом сторожи! «Шварцценегер»! — отгоняет отец. — Иди, иди! Место!

— От, тямтя-лямтя! Привязался, не отогнать! — засмеялась мать.

— Надо бы мне зайти в интернет-банк. Глянуть, чё, там творится на счетуꞌ? Он у меня мультивалютный, хоть в рупиях, хоть в тугриках, как скажешь. — Озабоченно сказал сын.

— Четыре тыщи рублей на два. Примерно. — Ответила женщина.

— Мать, ты с куркуляцией этой, на гривны, на рубли и обратно —завязывай, пока крыша не отъехала.

— Ты как с матерью разговариваешь! Так на чём в итоге-то остановились? — поинтересовался отец.

— Один бабушке, двойной деду и дяде Сергею. — Ответила мать.

— Братский обелиск! Символический. — Заметил сын. — Вечером нарисуем, покумекаем. Молчит, потом, — надо жидкость не забыть. «Торнадо». Убивает надолго живое, растительность всю вокруг. Короче. Напалм. Густой раствор, покруче атомной бомбы! Могилки будут чистые. — Замечает он, — а вот и «Хозмаг».

Вышли.

Магазин пуст. Остро пахнет стиральным порошком, старыми галошами. Продавец, толстая, полусонная женщина, неряшливо одета, небрежно причёсана: похоже только, что оторвалась от домашнего хозяйства.

— Нам нужна химия, которая убивает растения на корню. Есть такая? Кажется, «Торнадо» называется, — спросил отец.

— Може, «Тайфун»?

— Покажите. — Изучает этикетку. — В России «Торнадо», у вас — «Тайфун». Одна беда. Сорок миллилитров на двадцать литров воды. То, что надо. Тридцать пять гривен? Берём.

Выходят из магазина. Садятся в машину. Ждут сына.

Сын появляется минут через десять, на ходу пьёт из банку пиво. Проливает мимо рта:

— Мля, рот прохудился! — наклоняется, отряхивает майку.

— Чёрт тебя, побери! — крикнул отец, — нельзя на минуту оставить! Невтерпёж ему!

— Действительно, тебе хоть не давай совсем денег! — возмутилась мать, — сдачу верни!

— «У попа сдачи не бывает», — сын негромко отрыгнул, в салоне запахло свежим пивным солодом.

— Шею тебе намылить, этим... «Торнадо», — возмутилась мать.

— «Тайфуном», — поправил отец.

— Какая разница! Сейчас будет вонять кабаком, в салоне! — с брезгливой гримаской громко сказала мать.

Едут, молчат обиженно. Сын допил пиво, с треском мнёт в руках хрусткую банку. Вздохнул. Кидает банку под ноги. Вонь солода усиливается.

Придремал, свесил голову на грудь.

— Счас приедем, за стол. Водочки нальём. С устатку! — прижмурился отец.

— Надо экономить, — посетовала мать.

— Экономить надо до отпуска! — возразил отец, — в отпуске расслабляться. Вот оно как должно быть.

— И ты — туда же! Кто постового проворонил, в Ростовской области? Три тыщи псу под хвост!

— Ну, всё! Теперь три года будешь пилить! В год по тыще! — огрызнулся водитель.

Помолчали.

— Счас баба Тося — ахнет, когда нас увидит! — улыбнулась мать, глаза слегка увлажнились, — старенькая. Я на Новый год передавала приветы, поздравления. Открытку послала.

— А, где её внучка живёт? — вскинулся сын.

— Ты не спишь? В Португалии. — Ответила женщина. — Замужем, два сына. Муж какой-то бизнесмен. Из Албании, кажется.

— В другой конец Европы унесло девку, — сказал сын.

— Конец у всех один. — Многозначительно хмыкнул отец.

Достал сигарету из кармана рубашки, закурил, сделал глубокую затяжку. Косорото выдохнул дым, блеснул металлом фиксы.

Искоса следит за дорогой, рулит одной рукой.

Едут молча. Шумит машина. Сумерки надвигаются.

Кладбище на окраине. Справа от дороги, на въезде в село.

Останавливаются. выбираются. Устали. С трудом переползают через кювет на небольшой холм. Трескучая трава выгорела, порыжела.

Перед ними кресты на фоне тёмно-синего, почти чёрного неба.

Бродят между могил. Надгробия темнеют тревожными силуэтами.

Большое пространство плотно заполонили кусты, не продраться сквозь злую поросль. Нахальные ветки завалили забор, он повалился пьяно, разметался, как попало. Штакетины рассыпаны, седые от времени, ржавые гвозди видны в поперечинах.

Трое разбрелись в разные стороны. Ищут родные могилки.

Стемнело совсем. Скорая южная ночь навалилась плотной темнотой, посторонними звуками, пряными запахами засыпающей травы и праха.

Не могут найти.

Перекликаются вполголоса. Прислушиваются. Бродят потерянно.

Из темноты прокукарекал петух, будто сидит он на соседнем надгробие.

Постояли, прислушиваясь. Сын светит фонариком под ноги, мужчины снова расходятся.

Сын выключает фонарик, прячется за куст, с наслаждением, долго справляет малую нужду.

— Может завтра пошукаем? — громко крикнул отец, — темно совсем. Мрак вселенский.

У свежей могилы остановилась мать.

Мужчины подошли.

Искусственные цветы выцвели под слоем парафина, проволочный каркас заметен. Земля просела в середине, деревянный крест в изножии накренился, вот-вот упадёт.

Сын высветил фонариком кусок фанеры, медленно прочитал неумело написанное, от руки:

«Ка-ти-на Ефро-синья Влади-ми-ров-на...»

— Смотри, а баба Тося умерла. В феврале! — потрясённо ахнула мать. — Беда!

Громыхнуло за лесопосадкой. Сухой, пронзительный треск разорвал плотную ткань ночи. Воздух упруго воспротивился мощному давлению.

Тревожно, неприкаянно.

— Гроза начинается! — Сказала мать. — Не хватало нам.

— Чуете? Какая тишина! После этого всегда тишина возникает. Звонкая, по ушам. Гасит. И страшная пустота. Я знаю. Три года срочную отслужил в артиллерии. Орудия большого калибра. Это гремит война! — возразил отец.

— У кого руль, тот и прав! Ну, чё, предки — где заночуем? — засмеялся сын.

 

 

Запорожская обл., п. г. т. Приазовское,

2013 год, август