Де Валлен | 8
Амстердам, Гаага | Нидерланды
На чердаке у Господа душно и пахнет прокисшим молоком. Кто-то разлил его по устланному джутовыми ковриками полу — Лила запинается об один, пошедший от сырости неровной волной. Я успеваю схватить ее под локоть, чтобы она не разбила коленки или нос.
— Спасибо, милый, — она опирается о мою руку.
Вид у нее благодарный и злой. На губах смущенная улыбка, подбородок напряжен, на широких скулах нарисован румянец, глаза за сверкающими стеклами очков смотрят тускло. Плащ расстегнут, разноцветный шелковый платок сполз одним концом к тонкому ремешку синего платья.
Вторую неделю подряд я таскаю ее из одного музея в другой. Не задавая вопросов, она терпит грязные поезда, шумных людей, кислый кофе с черствыми бутербродами, сувенирные магазины и мой ищущий взгляд.
Начали мы с Маурицхёйса. Мимо щегла, мимо смеющегося мальчика, мимо девушки в желтом, мимо разъятого трупа, мимо весны и устриц, катания на коньках и автопортретов, я тянул ее к самой невозможной на свете вазе с цветами.
— Видишь ли, — объяснял я Каиными словами, — Нельзя было собрать этот букет, потому что все растения в нем цветут в разное время года.
— Цветы, — Лила протискивалась за мной сквозь плотную толпу туристов.
— Художница перерисовывала их из ботанических книг. Среди этого цветочного буйства есть вялый фиолетовый цветок, он почти мертвый...
— Ирис, — она больно сжала мою руку, — Зачем ты мне рассказываешь? Я знаю все это еще со школы.
Картины на месте не оказалось. Мы сделали еще три круга по музею, прежде, чем я сдался.
— Наверное, увезли на другую экспозицию. Так часто бывает. Ты расстроился?
Мы пили кислый кофе в кафетерии. Я читал газету, Лила ковыряла вилкой ореховый торт.
В галерее современного искусства я позволил ей побыть моим гидом. Розовые тряпочные вагины смутили ее, пока еще неуверенно держащий кисть Мондриан утомил меня.
— Всё, — мы стояли возле картины с девушкой в сшитом будто из матрасной ткани, полосатом наряде, — Может, хватит искусства на сегодня?
— Ты уверена, что мы осмотрели все залы?
— Конечно, я была тут сто раз.
Наверное, в каждый из тех ста раз ей было здесь так же скучно, как сегодня.
— И я так не люблю Гаагу. Поедем уже обратно.
«Члены ООН ехали из Гааги на саабах», — всплыло в голове — Кая умела развеселить и себя, и меня даже в самом унылом месте.
В сувенирном магазине никого не было. Нужную мне открытку я нашел на стойке в углу, два евро за нее оставил у кассы.
— Увидели все, что хотели? — спросил меня музейный служащий, пока Лила забирала из гардероба сумку.
— Не нашел вот эту картину, — я достал из кармана открытку.
— Увезли на другую экспозицию, сожалею. Моя любимая.
Мы оба смотрели на спящую в красном кимоно Каю.
Запах прокисшего молока отдает словом «милый». Лила крутит черные ручки переключателя регистров на церковном органе. Прямоугольное зарешеченное окно выходит на болотного цвета канал с желтоватой набережной. Между двумя высокими тополями припаркован зеленый автомобильчик.
В круглом оконце со следами высохших капель дождя виднеется резной край черепичной крыши с тонким флюгером. Под оконцем широкий комод с узкими ящиками. На крышке две длинных свечи в покрытых пылью подсвечниках и распятие. В узком ящике белые, малиновые и черные полосы ткани — элементы одежды католических священников. Украшенный кружевом подрясник c расшитой золотом казулой висит в открытом шкафу. Поверх казулы перекинут пояс. Он свит из шелковых веревок, сплетенных в широкую косу. Я представляю, как бледно-розовый след от него вспухает на голом Каином бедре.
Дверь в комнату этажом ниже приоткрыта. Места там хватает только на обычный деревянный стул с высокой спинкой и тянущуюся от стены до стены столешницу. На столешнице лежит запертая в резной переплет с двумя покрытыми патиной медными застежками библия.
Я спускаюсь по лестнице, чтобы осмотреть весь этаж, но останавливаюсь на полпути. К комнате со стулом и библией примыкает комната поменьше. В стене между ними — затянутое мелкой металлической решеткой окно, на полу — низкая полированная скамейка с длинной плоской подушкой, чтобы вставать на нее коленями. Больше я не успеваю рассмотреть ничего, дверь исповедальни закрывается. В освещенном садящимся солнцем проеме мелькают знакомые рыжие кудри и острое плечо в сером свитере.
— Милый, — голос Лилы доносится откуда-то сверху, — Музей закрывается. Ты хотел успеть в сувенирный магазин.