Расклад
Эпизод 5
Белый хвастается, что накануне трахал Вальку, девчонку Бека и показывает на стене засохшее пятно спермы. «Смотри, какое чудо! Мой ребёнок!»
Впрочем, Бек в курсе, и относится к этому по-философски. Похоже, у настоящих друзей всё должно быть общее. Как-то он прибежал к Белому в приподнятом настроении и объявил, что наконец-то дал Вальке в рот. Его колбасила новизна ощущений. Потом помолчал, перемалывая это в голове, махнул рукой: «Ах, ерунда, — всё равно моя кровь!».
Что тут скажешь, он прав. Простые люди, простые радости. Хотя, дело прошлое, эта кровь чьей только не была. «И я там был, мёд-пиво пил...»
Белый припас для меня, как для гостя, нечто особенное. К своей траве я прикурился, от неё уже не прёт, только ещё больше тупеешь, но его шмаль — «растение силы». Где взял, он так и не сказал. Мы выхватили совсем небольшой косяк у него на кухне, благо мамы не было дома.
И.
Меня раскурочило мгновенно.
Табуретка приросла к жопе, — я сидел прямо на полу, на четырёх деревянных костях.
Тягучие как мёд, думы безвозвратно поволокли далеко в степь, в дебри, пампасы, где всё сущее вязло в статическом хаосе.
Вся комната, каждый угол, всё без остатка наполнилось мной, моей личностью, моим непомерным «Я».
Это было физическое ощущение, я был квадратным, по форме комнаты, и своим телом чувствовал шероховатость стен и потолка.
В то же время я совершенно отчётливо осознавал себя как крохотную точку внутри своего «Я», своей внутренней бесконечности.
Эти два разных глюка существовали параллельно, подчиняясь центру, который, к моему удивлению, тоже оказался мной.
Потом калейдоскоп повернулся и собрал новый мир, — тут я заметил, что кроме нас с Белым, на кухне присутствует кто-то ещё. В этом вскоре возникла твёрдая уверенность — кто-то точно сидел рядом, тихо, чуть слышно дышал и читал наши мысли. Белый, как обычно молчал, а я не хотел вспугнуть это существо, мне захотелось поговорить с ним, захотелось услышать; как там у них, за гранью известного, что это за странный эфирный мир, можно ли достучатся до него каким-нибудь другим способом, кроме как по накурке или сойдя с ума?
Я обнаружил, что во все глаза пялюсь в чёрную точку на стене. Внизу живота, в районе пупка, не знаю почему именно там, но возникло убеждение, что если я хоть на миг отведу взгляд от этой чёрной, маленькой точки на стене — всё вокруг исчезнет, растворится в небытии, как помеха в телевизоре, утихнет, как залетевшая неизвестно откуда радиоволна, исчезну я, настоящий я, моё тело, и теперь эта тёмная клякса, эта прибитая мухобойкой муха, была моим якорем, тем, что держало меня здесь, на этой табуретке, в этом мире.
Я боялся моргнуть, широко выкатывая белки, таращился в стену изо всех сил, а Белый вдруг в тоске заломил руки, стал раскачиваться на стуле и с мольбой посмотрел в потолок. Неизвестная сущность, которую я осязал как чьё-то тайное откровение, вдруг шевельнулась, потянулась дугой и превратилась в Ваську — холёного ангорского кота, любимца... Белый давно заметил, что Вася неравнодушен к запаху драпа, так и тёрся возле ног, когда мы курили. Оказывается, это он сидел напротив и не мигая, выпасал на меня. Потом подошёл, стал мурчать и тереться... Я пустил ему в морду струю дыма. Он оскалился и длинно мяукнул, прижимая уши.
К моему облегчению, это частично вернуло в реальность. Голова на полкомнаты, язык обдирал губы. Слегка шевельнувшись, чтобы разбудить онемевшее тело, я просипел залипшими голосовыми связками:
— Послушай, а как называется эта твоя трава? — Первая попытка была неудачной. Мне пришлось сглотнуть шершавый ком в горле, размять губы и повторить.
— А я хуй ево знает, — гробовым басом отозвался Белый. — А шо?
— Ты знаешь... меня беспокоит твоя позиция, Оллег. Это не совсем верно. Думаю, об этом стоит поговорить. Такая масть просто не может не иметь название. Я вот курил траву, которая называлась «Медвежья лапа». Как тебе? Что бы ты сказал о своей траве?
— Да откуда я знаю. Отъебись. — Мыслями он по-прежнему далеко, я его отвлекал.
— Видишь ли, Белый, — я не торопился, стараясь выговаривать каждое слово отчётливо, — от этой шмали в голову лезут странные мысли. Ты не заметил? Это как будто бы вообще не твои мысли. Как будто за тебя думает холодильник или ты читаешь мысли холодильника. Прикинь...- Я помолчал. — А давай её назовём... ну скажем, «Астральное вторжение»? Или нет, нет — «Сталинград»!
— Ах-ха-га, — смех выходящего из комы. — Пускай «Сталинград», ништяк. Да. Только её всё равно больше нет.
— Да это ерунда, зато если тебя завтра спросят: скажи-ка, Белый, как ты провёл вчерашний день? И ты такой; — «Да так, с Декабристом «Сталинграда» накурились... попали в котёл..»... Прикинь, все ахуеют... Ну ладно, то всё фигня, а пока дискотека продолжается! И в нашей программе звучит следующая композиция — старый, добрый Межан-чарас!
Спустя ещё две папиросы — они только усугубили общую картину, — Белого поглотил зеркальный ящик, а я оказался на улице.
Один.
*
— Пошли...
Мы вышли из конуса света и остановились в десяти метрах, в тени. Он что-то говорит. Это предисловие или эпитафия, его глаза мертвеют, это может значить только одно — за последним словом удар.
Странно, куда все делись? Где все эти, жадные до крови, сырые глаза?
Пространство сузилось снова, как и всегда в последнем акте, вычеркнув из жизни всё лишнее, всё второстепенное, только мы.
Остались трое — я, он и дерево. Последнее дерево.
Помнишь тот парк в К? Там на головокружительной высоте, где-то в кронах могучих тополей из года в год ждала и пела свою песню только для тебя одна и та же птица. Её пение хранило парк, так в храме поёт священник, такую же песню, наверное, поют ангелы.
Его рука взлетела и уткнулась мне в челюсть. Голова откинулась, но удара я не чувствую. Удар слабый, я ожидал большего. Он ждёт — отвечу я или нет.
Я отвечаю.
А помнишь, как всегда ждал этого дня, каким счастьем для тебя была поездка в К? Как счастье медленно зрело, начинаясь с весны, когда нежно-зелёный май обретал плоть и кровь, превращаясь в зрелое лето. К тому времени ты каждую ночь видел сны, ты мысленно был уже там, бродил по улицам К, узнавал старые, довоенные дома, этот лес, лица соседей? Ты помнишь.
Моя цель треугольник — нос, губы, подбородок.
За первым ударом сразу второй и третий.
На его ебальнике смесь изумления, ярости, обиды.
Как будто убежало молоко. Как будто снова украли драп.
Ты помнишь, как размытое предвкушение счастья становилось просто безграничным с того момента, как мама покупала билеты и ты начинал считать минуты. И когда наступал тот самый день, ты медленно выпивал каждое его мгновение по секундам, ты впитывал его навсегда, как самое важное событие в своей жизни. Весь ритуал сборов, начиная с мытья; запах туалетного мыла, чистое бельё, новые носки с этикеткой, глаженые брюки, рубаха, начищенные туфли, обязательно наглаженный платочек в задний карман, прилизанная набок чёлка, посидеть перед дорожкой, такси, весь путь до вокзала — ты так любил оставлять позади надоевшие улицы.
Он делает шаг и молотит с обеих рук, как мельница. Это понты, некоторые удары попадают мне по ушам, но я ебашу его точно в пятак. Как и тем, кто это познал до него, ему путает карты то, что я левша.
А вот и кровь.
Он вытирает с лица и смотрит на ладонь. Протягивает руку к свету и демонстративно рассматривает кровь... В глазах чёрный огонь.
Отталкиваясь от дерева, рвётся ко мне.
А как всегда любил раков, помнишь? Какой неуёмный восторг, когда они, ещё живые, медленно ползли по полу, а ты полз навстречу, совал свои маленькие пальцы им в клешни и пищал, когда клешни сжимались. Для тебя всегда было чудом и таинством превращение их тёмно-зелёных, бронированных тел в блестяще-красные и их вид, лежащих в большой, эмалированной миске, горкой, а вниз свисают уже неподвижные клешни. Запах. Этот рыбно-болотно-парной запах, с примесью укропа и специй, паром поднимающийся над тарелкой...
Я встречаю его ударом подошвы в грудь. Он отлетает и бьётся спиной о дерево. Добавляю ещё удар чуть ниже, в живот. Он сжимается, отхаркивается, вытирает кровь. Что-то кричит, типа, «блядь буду, шоб я мать поховав...» Я подхожу и снизу, с обеих рук заколачиваю ему его крик обратно в глотку.
Мне тоже не хватает воздуха.
А когда ублюдок на улице, схватил за хвост кошку, раскрутил и ударил несколько раз головой об землю. Он ушёл, а кошка осталась лежать неподвижно, там же, под забором. Ты подбежал, тебя душили слёзы, ты видел, что она ещё жива. Забрал домой, построил за домом из ящиков домик для неё. Родители запрещали тебе держать в доме животных — от них могли быть блохи и всякая инфекция. У кошки оказалась сломана лапа, ты наложил на лапу шину из двух деревяшек, забинтовал разбитую голову, поил молоком из блюдца. Родители две недели ничего не знали. Потом она поправилась и куда-то пропала. Ты всё равно не смог бы её держать дома.
Он отскакивает на метр, тяжело дышит всей грудью, отплёвывает тягучие слюни и кровь, скалится свистящим ртом... Откидывает полу пальто и лезет в задний карман джинсов. В руке щёлкает нож. Хорошее, широкое лезвие — блеснуло тускло, уверенно. Он смотрит исподлобья и, не разгибаясь, расставляет руки, словно хочет меня поймать в объятия.
Я делаю полшага назад.
А как нажрался в восьмом классе, пришёл под общагу мед-училища и стал орать, первое, что пришло в голову: «Валя-я-я-я!» Со всех этажей в окна повысовывались разноцветные девичьи головы и хохоча, уставились на тебя сверху. А ты во всё горло: «Ва-а-а-ля-а-а-а! Я лю-у-б-лю-у тебя-а-а-а!!!» С десяток Валь стали, умирая, тыкать друг в друга пальцами, крутить у виска, а ты, покачиваясь, не придумал лучшего перформанса, чем расстегнуть штаны и отлить на стену общаги. Сверху визги, смех, ругательства.
Похоже, он действительно хочет воткнуть в меня нож. Он примеривается половчее, но удар в живот не прошёл зря. Ему трудно, он не может собраться. Когда он неловко выкидывает руку вперёд, я ударом ноги выбиваю нож. Видимо, слабо держал. Описав в воздухе круг и сверкнув хромом, нож упал в метре от меня.
Этим пройдена грань.
Теперь он без ножа.
А как чуть не утонул, когда с Лысым и своим старшим братом вы пошли в марте кататься на плоту в вырытом под гаражи, котловане? После снежной зимы длинный и глубокий котлован был доверху заполнен водой, кто-то из старших построили плот и развлекались, плавая вдоль всего котлована и отталкиваясь от берегов шестом. Лысый, ровесник, не любивший пользоваться мозгами, первым прыгнул на плот и тут же отчалил. Ты шёл сразу за ним и, не ожидая, что он отплывёт, тоже прыгнул и попал в воду. Вода была ледяная, а крутой, глиняный берег скользким. Брат схватил тебя за руку и тащил из последних сил. На тебе ватная фуфайка напиталась водой, ты стал в два раза тяжелее, на берегу абсолютно не за что было ухватится. Это длилось долго, у брата неизвестно откуда взялись силы, но он тебя вытащил. Это было чудом. Даже ты сам тогда устал карабкаться и просил его бросить. А Лысый в это время задумчиво плавал где-то неподалеку, не мог совладать с течением.. Он подплыл, когда ты уже был на берегу.
Костяшки на кулаках сбиты, но что теперь?
Теперь ты моя груша. Плевать, что нет воздуха, плевать, что сердце из ушей.
Давай, Терентий, давай, родной.
Он отбивается уже слабо, больше пытается прикрыться. Только в лицо, лицо. Белое пятно на фоне дерева теряет форму, покрывается бурыми пятнами, словно поверхность Луны. У меня изо рта клейкая слизь, воздух свистит в лёгких, как в порванном баяне. Пока дышу, взгляд падает на лежащий в стороне, нож.
Помнишь, когда приходил в школу и не находил глазами Её, то считал, что день наступил зря? Единственное, что не давало тут же уйти домой, это надежда, что Она вот-вот войдёт в класс. Ты помнишь её белый, всегда накрахмаленный передник, непослушный светло-русый локон у виска, который она задумчиво накручивает на ручку, когда решает задачу. Ты помнишь её детский, но уже волнующий запах взрослеющей женщины, ты жил этим запахом, ты мог уловить его в толпе среди сотни учеников на перемене... Она была первой отличницей и однажды класс объявил ей бойкот. Поводом послужила какая-то ерунда. На самом деле причиной было то, что несколько одноклассниц ей завидовали и, соответственно, ненавидели. Просто подвернулся случай. А человек животное стадное — она осталась одна. С ней перестали общаться, она оказалась в вакууме.
С ней общался только ты.
Восьмое марта, все собрались у одной из девчонок, скидывались на стол. Она тоже пришла, хотя её не ждали. Сидела в стороне, в лице и фигуре упрямство, отчаяние, вызов. Начались танцы, ты пригласил её. Для неё неожиданно, как удар, она настроилась на борьбу, а тут... Она держалась, чтобы не разрыдаться, но в темноте не видно слёз, она их прятала в твоё плечо. Ты танцевал только с ней, — даже когда играла быстрая музыка, вы медленно топтались вдвоём. В этот вечер твоя тайна перестала быть только твоей, но тебе было наплевать. Рядом с ней не сдержать дрожь, — что тебе до стаи этих хихикающих недоносков? Пошёл её провожать, вы держались за руки весь путь, указательным пальцем ты осторожно и словно случайно ласкал ей запястье, она казалось не замечала, но руку не убирала. Довёл её до подъезда, но был слишком молод, чтобы поцеловать, — это стена, ты не смог шевельнутся именно потому, что до погибели этого хотел.
Я пока раздумываю, а нож уже в руке.
Тэрэшка покачивается у дерева. Сейчас, когда его волосы упали и закрыли лицо, он похож просто на мишень, мешок. Только очертания человека. Хорошо, что не видно глаз. А вот интересно, как это, ударить ножом, это, наверное, непросто, попробуй-ка, воткни нож в кусок мяса.
Это легко. Только немного размахнуться. Нож лишь вначале упирается в ткань пальто, потом плавно, как в масло. И так несколько раз, три, четыре, пять. Всё равно сколько. Он не сопротивляется и только при каждом ударе пытается втянуть в себя побольше воздуха: и-и-х-х-х... и-и-х-х... и-х-х-х-х... Кровь булькает, хрипит в пробитых лёгких. Я слышу как звенит наполненный пустотой, воздух. Времени больше нет. Время закончилось до начала матча. Теперь ни пространства, ни времени. Небо свернулось и съехало за пределы сцены. В каменной пустоте слышно, как гром: и-и-и-х... и-х-х-х-х... Нож медленно и устало летит, блеснув в последний раз, из разжатой ладони в сухую траву. Он своё отыграл.
Ружьё на сцене выстрелило.
За спиной осталось что-то ещё. Я поворачиваюсь назад. Он сполз по стволу и теперь сидит на земле, прислонившись к дереву. Он смотрит на руки, словно не знает, куда их прижать, к груди или животу. Я перебираю ногами и с левой забиваю последний гол. Его голова с гулким стуком отлетает и звонко бьётся затылком в дерево. Тело, окончательно потеряв опору, медленно оседает и тёмным мешком валится на землю. Липкие волосы тут же мешаются с листьями, лица уже не увидать.
Теперь всё.
А помнишь, тогда, лет через тридцать-сорок, когда ты будешь сверху смотреть, как тёмная река внизу словно спит или течёт так медленно, что глазом не увидать? Ты будешь сидеть в кресле, ноги на перила, и смотреть туда, поверх бескрайнего зелёного ковра, туда где он будет плавно разбавляться синим и превращаться в небо. Ты станешь бродить по лесу, обнимать тёплые стволы, лежать в траве, наблюдая как облака проплывают сквозь тебя. Голова как воздушный шар, так и рвётся ввысь.
Там, и тогда, ты будешь делать много добрых и глупых вещей, какие только захочешь. Какие захочешь только ты.
Пучком сухой травы надо вытереть куртку. Травинки липнут к рукам, пальцы слипаются. Ветер почему то перестал. Завтра, наверное, будет дикий мороз. Похоже на то. Уже сейчас зуб на зуб не попадает. А может и выпадет снег. По любому, погода будет мерзкая.
А может уже и нет.
конец