Расклад
Эпизод 4
Как я и подозревал, они попытались меня «кинуть». Проще говоря, ребята предложили дать им траву в долг на пару дней. Деньги у них, разумеется были, более того, они есть, но тут такая шняга, чувак, кто-то из них потерял ключи, а деньги все там, а тут ещё «родаки» попалили. Да и вообще, надо кого-то срочно отмазать от мусарни. В общем, всё в кучу. Они наперебой бомбили мне уши, даже не особо напрягались, чтобы это выглядело правдоподобно. Их твёрдая уверенность в том, что меня будет нетрудно развести, раздражала. Пока длились уговоры я флегматично курил, молчал, и никак не реагировал. Честно говоря, вот не хотел предлагать драп этим типам. Были смутные сомнения, чуйка, что это «фонарь». Когда шёл к ним, думал просто пробить, чо и как, а там уже по ходу определиться. Я знал, что никому из них доверять нельзя. Ребята выросли в особой среде и резко отличались от других моих знакомых. Было с чем сравнить. Они напоминали стаю повзрослевших волчат; среди них проявить слабость или неосторожно ляпнуть что-нибудь — чревато быть морально, а то и физически опущенным, и если не показать зубы, то будешь втоптан в говно. Так бывало, и не раз. Как на зоне. На их повадках и манерах лежала гремучая смесь цыганской и уголовной традиции, представителей которой здесь тоже проживало немало. Они подражали и тем и другим одновременно, во всём — в разговоре, в одежде, в показушной грубости. От тех, кто «откинулся» брали лагерную злость, хитрость, нетерпимость к ошибкам, слабости, принцип: человек человеку — волк.
Я всё это знал и где-то был сам такой, поэтому сейчас смотрел в сторону и скучал.
— Так, ну ладно, пацаны, я погнал, давайте.- Я щёлкнул «бычок» и повернулся чтобы уйти. Они на секунду замерли, спохватились и мне в спину долетел окрик:
— Декабрист, ты шо, гонишь? Иди сюда! — Дрыкин ускорил свою обычную манеру растягивать слова и добавил, — слышишь, шо ты как бык, давай порешаем.
— Пацаны, тут нехуй решать. Я не один и без бабок не дам.
— Да ты заебал, Жека, я, лично я завтра тебе отдам бабло, бля буду! — Он повысил голос и по обыкновению, оттопырил губу. Все загалдели, заволновались, каждый хотел вставить что-то своё.
— Ты же тусовался с нами, шо ты выёбуешься? Не ну это пиздец, сука! — Дрыкин с шумом выдохнул, поднял голову вверх, выкатывая глаза и отошёл на пару шагов, как бы успокоиться. Моё упорство било по его самолюбию, он просто обязан был меня дожать. Через несколько секунд:
— Блять, если так, давай мы оставим тебе в залог какую-нибудь хуйню?
— Ну например?
— Ну на часы! — Он оскорблённо рванул с руки дешёвые «котлы» с облезлым браслетом и протянул мне.
— На!
— Да не, не надо. Ладно, пацаны, не ебите мозги, мне пора.
— Ладно, короче, стой. — Дрыкин выдержал секунду или две. — Хуй с ним... Кацап, отдай ему бабки. — Он презрительно и длинно сплюнул, отвернулся. Кацап, низкорослый, косоглазый цыган с заячьей губой и кривыми ногами презрительно протянул мне деньги трубочкой. Его и без того зверская рожа, стала ещё более зловещей.
— Давай драп.
Я отдал пакет, взял деньги, пересчитал. Почти все купюры по рублю, червонца не хватало. От мысли, чтобы торговаться с ними ещё из-за десятки, стало тошно. Я решил промолчать. Дрыкин развернул пакет, достал щепотку и «заварил» в ладони большим пальцем другой руки. Драп хорошо лепился, это говорило о качестве. Они тут же дунули по кругу, я подождал, — вопросов ко мне не возникло. После этого сразу же, не прощаясь, мы разошлись. Рукопожатие при расставании в принципе не принято, это всегда по-английски, достаточно скупого «давайте».
У Джина цепкий, практичный ум, я давно заметил. Он повертел в руках свой полтинник «рваными» и спросил:
— Они знают где ты живёшь?
— Ну да. Кое-кто приходил.
— Они не отцепятся. Они знают, что у тебя есть шала и по любому захотят выставить.
— Ну дак и что? — Я добивал пятку. Мозги оплыли, сквозь бульбы дыма плавало его вытянутое лицо. Может показаться, что он в глубоких раздумьях, но его просто расплющило, он завис. Я стукнул его по колену, Джин встрепенулся, помял пальцами пересохшие губы и севшим от постоянных приступов кашля, голосом выдавил:
— Короче, блин, ебать — что будет, то будет. Не ссы, если чё, соберём пацанов и вломим им пизды. Ты лучше скажи мне сейчас, мой юный друг, что делать с бухлом?
Водка была ещё цела. Вечером решили, — не пропадать же добру, собрали пацанов и выпали в своём сарае, на территории госпиталя для ветеранов.
Закуски как обычно, в обрез, нас быстро поволокло. Плотно закрыв дверь, накурили так, что последний затухающий луч мог выхватить из плотного дыма только красные белки наших глаз. По накурке водка действует не обычно. Не так, как всегда. Вначале прёт вроде как от водки, но потом как-то слишком легко, воздушно, хочется взлететь, хочется говорить о чём-то светлом, слова как правильные кирпичики ложатся в ладное, смысловое построение.
Из сарая мы вылезали как всегда, ближе к полночи. Каждый раз, сука, одна и та же тема, — как добраться домой? Ну как добраться? ДОМОЙ?! В эту ночь я шёл по другой стороне. И наконец проскочил этот ебучий куст СИРЕНИ. В темноте я вёл свою тень за ноги, а тень тащила меня, цепляясь головой за штакетник, прыгала от дерева к дереву, ползла змеёй.
Потом догадался; — когда не горят фонари, тенью становишься ты.
Спустя несколько дней ко мне пришли. Я выходил из подъезда и столкнулся с ними. Это были два делегата всё из той же команды. Один — косорылый Кацап, второй, юркий и скользкий, похожий на мелкого беса, с прыщавым лицом и редкими волосами цвета желтка. Его звали Бэцыла. Мальчишки сообщили, что есть интересная тема. Один чувак, узнав, что я продаю драп, интересуется, не буду ли я столь любезен и можно ли взглянуть, что за масть, и так далее. Они на соседней улице. Я издалека увидел всю толпу разом: они сидели как обычно, широким кольцом на корточках и по обычаю, вяло сплёвывали в середину круга. Им не о чем говорить между собой, они молчат и тем отчётливее видно, что они ждут чего-то, напряжённо и нервно. Это своеобразная медитация — сидеть вот так часами, глядя друг на друга и ждать, что вот-вот оно должно произойти, то, что вырвет их, наконец, из всей этой хуйни. Все те же, но среди них ещё один, новый. Подойдя ближе, я узнал его, Тэрэшка. Его я помнил по школе. Длинные и прямые, чёрные как сажа, волосы, — периодически движением головы он откидывал назад эту гриву, словно конь. Куртка из чёрной кожи до пояса с заклёпками, узкие джинсы, затёртые до дыр и как-то изначально грязные, остроносые ботинки на каблуках — так могли бы выглядеть хиппи, которые из знаменитого девиза «любовь, цветы и музыка!» выбрали для себя что-то четвёртое: конкретное и мрачное. Видок не слишком типичный для цыгана. Сейчас, правда, он выглядел чуть лучше, чем то чмо, каким был в школе.
Помню его гундосый голос и непременно текущие сопли; они засыхали коркой и блестели пятнами на воротнике пиджака и на красном галстуке. Тэрэшка сморкался в ладонь, вытирал о брюки и, не смущаясь при этом, продолжал дёргать девчонок за косы. Гадкий внешне, щуплый и тщедушный, он ничуть не комплексовал. На переменах его слышали первого, он умел создать вокруг себя много шума и возни. Вечно с кем—нибудь дрался, хотя и был не самым здоровым, без страха и нагло цеплялся к тем, кто был на голову выше, и если получал пиздюлей, то за дело брались старшие братья, мигом скакали в школу и наказывали обидчика. Он был младшеньким, избалованным. Не красавец, но эта безбашенная лихость или какая-то дикая самоуверенность вполне заменяла ему обаяние. Повзрослев, он пользовался успехом у баб. «Индеец» понятия не имел как это — снять тёлку, уломать, уболтать, ухаживать. Выбрав глазами из толпы, он просто подходил, брал за руку и тащил ебать. Всё. И они, как курицы перед удавом, ошеломлённо цепенели, то ли от страха, то ли от изумления. За восемь лет в школе он едва научился считать до ста и немного читать по слогам.
Этого было достаточно.
Мы поздоровались, он приветливо пожал мне руку. Всё как-то не вязалось, чувствовалось напряжение, я подобрался. Поговорили; то, сё, как дела, он расспрашивал что за трава, откуда, хуё—моё. Я показал крапаль величиной с яйцо, он повертел его в руке, понюхал, подкинул на ладони и, не меняя благожелательной интонации, как бы между прочим, спросил:
— Скажи мне пожалуйста, Жека, где ты взял этот драп? — На его лице ещё таяли остатки вежливости, но уже проступал холод. Заиграли желваки на скулах, глаза сузились как у змеи, потемнели.
Я на секунду запнулся, не сводя с него глаз.
— Не понял. Как это, где?
— Говори, откуда у тебя драп, — его голос становился всё более спокойным, глаза рассеяно смотрели мимо меня.
— С пенько-завода, с Межевой. А что такое?
— Не пизди, сука. Ты там не был. А ну, нарисуй-ка мне, как расположен завод. — Сказал он быстро и деловито склонил голову вбок, сверля глазами мой лоб. Все молчали, смотрели на нас. Их взгляды упирались в меня с нетерпением людоедов, каждая пара глаз как бы говорила: ну давайте, давайте уже начинать!
Куском ветки я начертил на земле приблизительную схему завода. Ошибиться было невозможно, там всего четыре или пять бараков.
— Ну вот, примерно так.
— Угу. — Тэрэшка искоса следил за рисунком, понимающе кивнул подбородком, потом поднял щепотку сухой земли и ленивым жестом бросил мне в лицо.
— Ты, хуесос, — он по-прежнему не повышал голос, — неделю назад у меня с подельником спиздили два мехаря, которые МЫ привезли с Межи. Ты сейчас нарисовал какую-то хуйню. Кому ты пизду в лапти обуваешь? А?!... Завод вообще стоит не так! — он всё разгонял себя, а в конце заорал на всю улицу: — Это ты, блять, спиздил у меня драп!!!
Я вскочил, стряхивая с себя грязь, отплёвываясь и пытаясь очистить глаза. Тэрэшка не упустил момент, когда я наклонился к земле и с футбольным размахом всадил мне острым носком ботинка в живот. Воздух вышибло из лёгких... я медленно опустился, держась одной рукой за землю. Все повскакивали и обступили нас полукругом. Я видел их возбуждение — оно било через край, я почти уже чувствовал боками град десятка ног. Мозг работал быстро, соображая что делать и как. И тут ( так бывает, когда припрут к стенке) в голове сверкнула мысль.
— Стоп, стоп, подожди, — я поднял руку, другой опираясь на землю, говорить было трудно, я не мог ни вдохнуть ни выдохнуть. — хуй с ним, ты считаешь, это я. Ну тогда давай проверим. Ты узнаешь, твоя масть или нет? — Тэрэшка придержал, занесённый было надо мной, кулак и вопросительно замер.
— Ну и што? — Пацаны рыли копытами землю, явно недовольные заминкой. Голодные, аж трусятся. Порвать! Крови, крови! Но сейчас ситуацию держал Тэрэшка, он был заинтересованным лицом. Ему надо с меня получить.
-Давай я привезу непробитых шишек и ты глянешь, твоя или нет.
Предложение идиотское, первое что пришло на ум, — какая, на хер, масть! Это грубый, обычный кидняк, но мне надо время. Несколько секунд Тэрэшка прикидывал, что это даст. Потом сказал:
— Не, не катит. Ты подгонишь какой-то левый бутор, а я хочу видеть всё, в каких это мешках, сумарях, ГДЕ это лежит. Ты понял?
— Подожди. Дело в том, что я ездил с пацаном и ему не понравиться эта фигня. Драп наш общий и светить его он не захочет.
— Да меня не ебёт твой пацан, сука, ты понял?! — Он вдруг заорал, сгрёб меня одной рукой за воротник у горла, а другой коротко ударил в челюсть. Я откинулся назад, в голове вспыхнуло и зазвенело. — Отдай мой драп, блять или, шоб я мать поховав, я тебя, сука, щас прямо тут запидарашу!
Не знаю, что помешало им броситься и добить меня. Они стояли в стойке, натянутыми как струны, словно гончие, почуявшие запах крови, — я уже со стороны видел себя смешанным с говном и землёй. Но, наверно, не всё в этой жизни зависит только от наших грехов. Нас не интересно просто так убить. Кто-то вверху иногда всё-таки просыпается, дёргает за ниточки или тасует колоду.
Они так и не решились.
Тэрэшка закурил, дунул на спичку и с брезгливой жалостью пульнул в меня, потом повернулся к пацанам. Они негромко заговорили. Я в стороне сплёвывал кровь, пошевелил онемевшей челюстью — зубы не смыкались, болело внутри, может, печень. Послышался издевательский смех, они смотрели на меня. Тэрэшка повернулся вполоборота ко мне и медленно, но отчётливо процедил:
— Короче слушай сюда: завтра, на Кальмиусе, в четыре, подойдёшь на фонтан и мы поедем смотреть твой драп, где ты там его прячешь. Не придёшь — пиздец, ты сам знаешь шо будет. Всё, иди на хуй отсюда.
Я молча встал и пошёл прочь. Мне знакомо ощущение, когда бьют в живот. Мало приятного, но один удар выдержать можно. Знал я и как болят и не могут сомкнуться челюсти, и как раздирать пальцами заплывшие веки, чтобы проверить, видит ли глаз, и как мучительно долго заживает сломанный нос. У нас в школе был не бойцовский клуб, но те драки, в которых участвовал я, оставляли кое-что на память. Особо выделяться и лезть в лидеры я не стремился, держался нейтрально. Но и чмошником, которого гоняют как зайца и пиздят по углам на перемене — я тоже не был. Моя обособленность некоторых раздражала и выводила из себя. Ко мне время от времени выдвигались предъявы и приходилось отвечать. Короче, бывало по-всякому, но такого, как сейчас, ещё не было. Меня, одного, решили кинуть толпой, да ещё те, с кем я вырос. Загнали в угол. Чувство вины, неизвестно за что, жгло грудь, казалось, что об меня вытерли ноги.
В принципе, так оно и было.
Я поехал к Джину.
— Не ну ты в натуре, бля! Жека, это кидалово, ты чё? блять, показывать им драп! Да ты охуел! — Теперь уже Джин орал на меня как на последнего.
— Они наехали «казином». Я на тебя бы посмотрел.
Джин поймал губами остатки дыма от горящей папиросы и на выдохе произнёс, прикрывая веки:
— Не знаю, не знаю, Джон, думай сам, но учти, — своё я ни показывать, ни отдавать никому не собираюсь. — Он откинулся в кресле.
— Юрец, надо что-то придумать. Один хуй, они меня выловят, не сегодня, так завтра. А бегать я не хочу.
Некоторое время мы молчали, глядя как клубился дым под потолком. Думал о чём-нибудь Джин или нет, может просто тупил, но вскоре он пробормотал:
— Ладно, хочешь, давай сдыбаемся с ними. Только возьмём Тагира. Если что, настучим по тыкве... Тока мой драп не трогаем, как хочешь.
— Да делай как знаешь, мне уже похуй—мороз.
Я не пришёл.
Это решение созрело накануне, сегодня я просто констатировал факт. Нельзя сказать, что я не боялся, наоборот, когда голову немного продуло от бухла и сон взбодрил, тут же тело цементом сковал страх. Я мрачно наблюдал за собой, как в груди оседает неповоротливый ледяной ком, от которого свинтить невозможно. Его пришлось вот так и носить. Измена. Ощущение тотальной угрозы, психической атаки на мозг, с утра и до вечера, это держало в тисках. С ним выходишь из дома, в каждом прохожем видишь врага, в каждом цыгане — опасность. Странно, я никак не мог определить, чего именно боялся, — физической боли или перспективы быть опущенным? В принципе, физической боли я бояться не мог, потому как страшного в этом нет, при любой драке это обычно. Что до угроз быть трахнутым, то в душе я тоже не боялся, я знал, — этого не будет. Просто я не дал бы этого сделать, я загрыз бы его зубами, я рвал бы его мясо, откусывая большими кусками, пил бы его кровь и размазывал по своим щекам, глотал, не разжёвывая, пока меня бы не убили. Я включил бы всё, что есть. Во мне жила уверенность, что этого не произойдёт в любом случае, — по крайней мере, пока я жив — но тем не менее, я ходил по улицам, дрожа и оглядываясь, я сидел на «измене» с утра до вечера, день за днём, месяц за месяцем.
Я боялся страха.
Эффект стайной охоты, когда ты на прицеле, он здорово ломает психику, ты перестаёшь видеть реально вещи и ощущаешь себя волком, обложенным флажками. Тебя гонят, кругом враги, на этой земле тебе негде приткнуться и твоё дело только ныкаться. Ноги и только ноги твоё спасение, но там, куда придёшь, тоже нет углов, а линия флажков уходит за горизонт. Ты можешь на время перевести дух в чужой норе, но только на миг, — своей норы больше нет, как и нет пути назад и только в одном случае закончится этот бег. Только там, где цепь красных флажков и линия горизонта пересекутся в одной точке, и только тогда, когда в этой же точке пересекутся твои клыки на горле твоего врага.
За три месяца шала в мешках почти закончилась, а к концу августа нас уже грели другие пацаны. Они ездили туда же по нашей наколке. Вот они—то встретили сторожей и захмелили их так, что те даже помогали им дербанить снопы. Чуваки ехали на «яму» подготовленными, с чётко продуманной стратегией, учитывающей наш с Джином опыт. У них были и сито, и «газ», и вся техника, и даже сменные шмотки. Так что, драп они пробивали прямо там, на заводе. А домой ехали как мальчики-колокольчики в костюмах-троечках, в галстуках, с «дипломатом», в котором было кил пять «чистогана». Сторожа оказались нормальными бакланами, любили бухануть, да и порядком были разбалованы гонцами со всей страны. На коноплю им вообще насрать, — на заводе сырьём считались только стебли, пеньку делали из них. Мужиков регулярно спаивали, баловали деньгами, грели разными "гостинцами«.То что мы их не встретили, нас больше не удивляло. Они в тот день валялись где-то на территории синие в хлам, что было, видимо, для них рабочим состоянием.
Пацаны приехали с завода как белые люди, — мы встречали их у трапа самолёта с цветами. Оркестр Эннио Морриконе за углом воображаемо наяривал что-то романтично-ганстерское. То, что они держали в руках, был высшего качества «план», за него тогда можно было запросто взять «Волгу» или купить хороший дом, не говоря уже за квартиру. А может, и не одну. Глядя на тот чемодан, игривое настроение исчезало, и в мозгах вспухали непривычно взрослые мысли. Зрелище такого количества вполне приличного гашиша, компактно и солидно упакованного, впечатляло — дело пахло серьёзным баблом. Но нам, детям советских степей совсем чужда коммерция, да ещё и в таких масштабах. Куда там... Мы могли продать корабль—другой кому—нибудь из таких же зализанных торчков, как и сами, но килограммы — это уже другой стиль.
Так прошла и осень.