Пастух Земли

Тысячелетиями в нашей галактике идёт война, где счет армиям идёт не на отдельных солдат, а на целые цивилизации. Их уже стало не хватать – слишком многие расы сгинули в космической бойне. Одна из воюющих сторон придумала рассылать экспедиции, задача которых – искать молодые цивилизации и направлять их таким образом, чтобы, достигнув уровня межзвёздных контактов, они уже были полностью готовы воевать на стороне цивилизации-вербовщика.

Из расы избирается особь, в которую на генном уровне встраиваются сверхспособности, позволяющие безусловно доминировать среди своего вида. Питаемый от энергетического поля планеты, эмиссар получает неопределённо долгую жизнь. Кроме того, в него вводится психологический механизм, сохраняющий его лояльность хозяевам.

Эмиссар направляет развитие цивилизации в нужном хозяевам направлении. Для расчета таких операций на орбите планеты размещен искусственный интеллект (Поводырь), постоянно взаимодействующий с эмиссаром и оказывающий ему информационную и технологическую помощь. Кроме того, эмиссар передаёт нужный генетический код своим потомкам и может инициировать их и делать своими помощниками.

На Земле эмиссаром был избран Бхулак – воин, родившийся в Малой Азии в конце 6-го тысячелетия до н.э. Веками он верно служил своим космическим хозяевам, но потом у него стали появляться сомнения. Это началось на пике Бронзового века.

 

Ханаан. Библ. 2005 год до н.э.

Море было красиво — как и любое море на закате, а уж Бхулак повидал их немало. До горизонта мерцала зеленовато-голубая гладь – мирная и величественная. Слева по ней к широкому пляжу бежала яркая дорожка от садящегося солнца. Золотистой охрой оно подкрашивало изнутри и чинную процессию облаков.

Это море – оно было гигантской чашей очень тёплой и древней воды. Так, по крайней мере, сейчас казалось Бхулаку, пребывавшему в парном и тяжёлом воздухе ханаанского побережья. Он знал, что есть куда более холодные воды и мрачные пейзажи. Скоро он отправится туда…

Он перевёл взгляд на покачивающиеся в бухте корабли. Их было три – два хананейских и один, большой, из Египта. В последние годы Страна Чёрной земли пыталась возвратить на этом побережье свою власть, потерянную во времена бедствий. При новой династии Та-Кемет возрождался и тамошние люди вспомнили о судах, некогда доставлявших от покорных финикийцев грузы кедровой смолы для обретения бессмертия, меди с Кипра, лазурита из баснословных восточных стран, а главное – драгоценной древесины для дворцов и храмов, кораблей и саркофагов…

В памяти Бхулака возник могучий чернокожий муж с широким властным лицом – владыка Египта Ментухотеп, Живое сердце двух земель, Божественная белая корона, Господин воли Ра, и прочая, и прочая. Года два назад он объединил страну – впервые за более, чем сотня лет. Бхулак, направляемый своим небесным Поводырём, принял во всех этих делах живейшее – и конечно же, тайное – участие.

По поручению Ментухотепа он сейчас привёл в Библ корабль – повторное проникновение Египта на эту территорию совпадало с установками Поводыря. Однако отсюда пути Бхулака с египтянами расходились: пусть их капитан сам уговаривает лукавых хананейских купцов наполнить его трюмы товарами. А Бхулак отправится далеко… очень далеко.

Он отвернулся от моря к городу, раскинувшемуся у подножья густо поросших кедрачом гор. Там, в ароматных рощах, было хорошо и прохладно – но и опасно. Бхулак передёрнул плечами, с болью вспомнив, как, остановив время, убивал там людей.

А в прибрежной долине росли лишь рожковые деревья и – везде – финиковые пальмы, источник жизни в этих краях. Они зеленели между палевыми кубами скученных домов, построенных из камня и кирпича-сырца. Вдали виднелась опоясывающая город с восточной стороны мощная стена, оснащенная башней. Некогда подобная защищала город и с моря, но была разрушена во время аморейского нашествия и всё ещё не восстановлена.

Бхулак помнил некогда процветавший здесь старый город – разбегающиеся лучами от двух больших храмов улицы, большие дома с просторными комнатами, двух- а многие и трёхэтажные. Некоторые горожане, даже не самые зажиточные, могли себе позволить устроить прямо в доме нужник и комнату для омовений, а нечистоты удалялись из города по дренажным каналам в море.

После бедственных годов, будучи не раз разрушенным и вновь отстроенным, Библ стал попроще. Но и сейчас выглядел впечатляюще – в мире мало подобных городов, хотя, конечно, были и гораздо более величественные.

Стряхнув тягучие мысли, Бхулак неспеша побрёл к гостинице, стоящей неподалёку от гавани.

- Благословение Ваала на вас, господин, - крикнула ему содержательница – весёлая пухлая женщина средних лет, явно из бывших блудниц. – Будете ужинать?

Посланец блистательного Египта, прибывший на полном товаров корабле, был здесь привилегированным гостем. Поэтому Бхулак лишь важно склонил голову и прошествовал в гостиницу.

Вечерело, жара спадала, всё явственнее ощущалось свежее дыхание моря. Бхулак чувствовал голод и с удовольствием приступил к обильной трапезе: тушёная с травами рыба, козий сыр в оливковом масле, простокваша, сладкий пирог с мёдом и орехами, свежие финики. Всё это он запивал сикерой. Макая кусок лепёшки в масло, он рассеянно посматривал на суетившуюся у очага хозяйку, бросавшую на него лукавые взгляды – скорее, по профессиональной привычке, чем серьёзно надеясь затащить его сегодня ночью на своё ложе.

Таммар звали хозяйку, финиковая пальма. Самое распространённое женское имя в краях, где финики – фундамент жизни. Нет, пожалуй, более распространённым здесь было имя Анат, но его давали в основном девочкам из хороших семей.

Таммар была одной из дочерей Бхулака, хотя, конечно, не знала об этом. И не узнает – вряд ли она понадобится ему сейчас, а когда он возвратится в эти места, её, скорее всего, уже не будет на свете. Так что не услышит она его Песню, которая перевернула жизни множества людей в этом мире.

- Желаете девушку на ложе, господин? – спросил Таммар, увидев, что тот закончил ужин.

Предложить себя она, конечно, наглости не набралась. Но Бхулака ей следовало обхаживать: сейчас он был единственным её гостем. В последнее время кораблей в гавань заходило мало, да и хананейские купцы обычно жили в собственных домах в городе, египтяне же предпочитали спать на судне.

Почему бы и нет?..

- Желаю, - коротко ответил Бхулак и направился в свою комнату.

Девушка была миниатюрной и гибкой, но фигуристой. И рыжей, как сам Бхулак – в трепещущем свете глиняного светильника её волосы порой отливали юной бронзой. Но дочерью Бхулака она не была. Это хорошо: он не любил соединяться телами со своими потомками, хотя, если они достаточно дальние, ничего плохого в том не было. Но всё-таки в таких случаях ему становилось не по себе, и он упускал немалую долю наслаждения.

- Как тебя зовут? – спросил он девушку, которая омывала ему ноги – непременная часть любовного ритуала.

- Анат, - коротко ответила та, не прерывая своего занятия.

Ну конечно…

Он поднял её и усадил рядом с собой на низком плоском ложе, покрытым пёстрым ковром. Она молчала и, похоже, слегка сжалась, словно птичка, к которой протянулась человеческая рука.

Вероятно, девочка совсем недавно продана из семьи в портовую гостинцу и ещё не привыкла к своему новому положению. Хотя, конечно, могла и притворяться, женским чутьём уловив, что такое поведение может пробудить его чувства. 

Он пальцами погасил светильник, склонился и осторожно поцеловал её. Ответный поцелуй оказался упругим и жарким, с трепетом острого язычка во рту. Бхулак ощутил, как в чреслах его нарастает почти болезненное желание.

Про себя улыбнулся – девчушка была вовсе не такой уж скромницей.

- Твои губы сладки, как плоды граната, - прошептал он слова, которые бог Ваал говорил сестре свой возлюбленной Анат, и лёгким движением сдвинул её хитон, открыв округлое белое плечо. Второй рукой стал расстёгивать пояс.

Она вздрогнула – он не понял, от его слов или прикосновений – но тут же сама прижалась к нему. Пальцы её мягко коснулись его волос на затылке, стали осторожно, словно бы нерешительно, перебирать их. Или она всё-таки была скромницей, но уже научилась скрывать это?

Её рука скользнула вниз, кончики пальцев нежно погладили его шею, а потом спину, забравшись к нему под одежду. Это было удивительно лёгкое ощущение – казалось, что его касается своими бархатными крыльями бабочка.

Неожиданно желание тут же овладеть чужим телом смягчилось, и он испытал более мягкое, тёплое чувство. Знал ли он когда-нибудь настолько нежные прикосновения? И ощутит ли когда-нибудь снова? Сколько раз за свою бесконечно долгую жизнь он вот так обнимал женщин – и сколько ещё таких эпизодов ждет его в будущем… Встреча с этой девчонкой должна была стать одной из множества и начисто изгладиться из памяти если не через годы, то через столетия. Но вот…

- Анат… - начал было Бхулак и запнулся, сам толком не понимая, о чем он хочет ее спросить.

Нравится ли он ей? Нравится ли ей вообще её ремесло?

Что с ним? Почему у него вдруг возникли эти глупые вопросы, на которые девушка в любом случае дала бы именно такие ответы, которые он хочет услышать. Что ему вообще за дело до её чувств?..

Может, дело в усталости, в боли и опустошении, недавно пережитых им?..

Юная красавица снова потянулась губами к его лицу – бабочка перелетела с его спины на лицо, и её крылья касались его губ, глаз, кончика носа… Догадалась ли она, какой вопрос он хотел ей задать, и были ли эти легчайшие поцелуи ответом на него? Ответом, говорившим о том, что он, именно, он ей нравится, в отличие от других мужчин, которых ей приходилось ублажать в этом самой комнате… Но был ли этот ответ правдивым?..

Он тоже коснулся губами самого уголка её рта, попытавшись сделать это так же нежно – и внезапно девушка вздрогнула и изогнулась у него в объятиях. А потом вдруг вернулось яростное желание, он сам не понял, как получилось, что они уже лежат на ковре и вся одежда с них куда-то исчезла, и что они продолжают целоваться, уже не как эфемерные бабочки, а как два полных жизни человека, мужчина и женщина, стремящиеся слиться в единое целое.

Теперь мимолётные мысли лишь хаотично вспыхивали у него в голове и тут же уносились куда-то прочь, а еще через несколько минут от них и вовсе не должно было остаться даже следа. Весь мир через несколько минут должен был исчезнуть на короткое мгновение, утонуть в ослепительно-ярком всполохе, длящемся всего миг – и целую вечность.

Тогда Бхулак покрыл Анит, как бык Ваал крыл свою сестру-телицу.

Мир исчез. И вернулся – ворвался в сознание Бхулака пронзительным звуком, похожим не то на кошачий вопль, не то на стон умирающего… ни на что не похожий. Ему множество раз приходилось слышать такие стоны – и все-таки он не сразу понял, что это за звук. 

Как ни сразу понял, откуда взялась острая боль, пронзившая его левое плечо.

На первый взгляд, мир был такой же, как и прежде – и всё же в чём-то неуловимо изменившийся. Лицо девушки с растрепавшимися волосами, в темноте утратившими отблеск бронзы, и закрытыми глазами – в первый момент искаженное, покрытое испариной, становилось спокойнее, расслаблялось, к нему возвращалась его прежняя красота.

А потом она открыла глаза – и он увидел в них безмерное удивление. Для нее мир тоже изменился – и кажется, гораздо сильнее, чем для него.

- Ты – бог? – прошептали ее алые без всяких драгоценных египетских помад губы.

- Что? – не сразу понял её Бхулак.

- Только с богом можно почувствовать… такое… – пробормотала Анат, явно не находя слов, чтобы описать то, что она только что испытала.

Но тут ее взгляд упал на его плечо, на котором остались две маленькие цепочки синих пятнышек от ее зубов, и она побледнела от испуга.

- Прости, господин… Я не хотела сделать тебе больно!

Он знал женщин, которые умели притворяться в такой момент. Некоторые из них были в этом настолько искусны, что порой им удавалось даже обмануть его. Могла ли эта девочка тоже обладать таким умением или с ним она была не мастером своего дела, а просто женщиной? Еще один вопрос, на который он вряд ли мог получить честный ответ.

- Не страшно, - сказал он, улыбаясь. – Зубы твои как жемчуг Дильмуна, поцелуй их радостен, как поцелуи губ твоих.

Совсем недавно он чувствовал себя полностью обессиленным и едва мог пошевелиться. А еще чуть раньше он вообще мог умереть – нет, скорее всего он, конечно, выжил бы, но возможен был и иной исход… Но вот только что он жадно прижимал к себе юную и прекрасную женщину, стремясь доказать себе и всему миру, что он жив, отомстить смерти, едва не забравшей его – почти бессмертного.

Доказать, зарождая новую жизнь.

Эта неожиданная мысль тоже показалась ему глупой. Какая ещё новая жизнь?.. А если даже такое случится, хозяйка заставит девицу избавиться от ребёнка.

Но кто-то древний и мудрый в самых глубинах его существа знал, что случится именно так: Анит выносит и родит его ребёнка – ещё одного из множества тысяч, живущих во всех концах этого мира.

Может быть, этот кто-то был Поводырём. А может, и нет…

На лице Анат появилось нескрываемое облегчение, она снова протянула руку к его лицу, опять дотронувшись до его щеки самыми кончиками пальцев.

- Всё-таки ты – бог, – произнесла она, уже с уверенностью. – От тебя пахнет вечностью… И кровью.

- Думай как хочешь, - ответил он, помрачнев и откидываясь на изголовье.

Он не был богом и знал это. Но…

Его взгляд (во тьме он видел, как кошка) упал на деревянной ларь в глубине комнаты, где была сложена его починенная и постиранная служанками дорожная одежда, сумка, пояс с кинжалом и хопеш, подаренный Циди-Аманом, князем хапиру.

Забыв о тихо дышащей рядом Амат Бхулак передёрнулся, вспомнив грузного мужчину со смоляной бородой мелкими колечками. В ней застряли крошки от чечевичных лепёшек, а кое-где она склеилась от медовой подливки. Улыбка главаря хапиру была столь же сладка.

Ханаан. Горы к востоку от Библа. 2005 год до н.э.

- Доволен ли посланец божественного владыки Та-Кем? – вопросил Циди-Аман, вытирая липкие руки о роскошный хитон, явно снятый его головорезами с какого-то богатого купца.

Бхулак был не слишком доволен, но вежливо склонил голову.

- Я поведаю господину моему Золотому Соколу о славе и гостеприимстве рабиум, - ровно ответил он.

Маслиновидные глаза князя потускнели: назвав его просто «вождём», гость недвусмысленно указал ему на его место – предводителя разбойничий шайки. Циди-Аману нравилось думать о себе как о царе могущественного города, однако власть его распространялась лишь на небольшой, хоть и обнесённый серьёзной стеной, поселок, стоящий на пересечении горных торговых дорог. Его не мог миновать ни один купец или проводник каравана, не отдав солидную сумму в виде «пошлины». А кое-кого из купцов местные негодяи попросту потрошили на подходе к селению – когда дело сулило значительную прибыль.

Ментухотеп был царь дальновидный и не упускал из внимания ничего полезного или потенциально опасного. Слухи о том, что в Ханаане всякие воры и блудодеи, притесненные и должники, и все огорченные душею – негодные люди, изгнанные из своих поселений, порознь скитавшееся по горам и пустыням, стали сбиваться в ватаги, которые выходили даже против вооруженных отрядов местных царьков, и частенько их били, доходили до Египта уже много лет. Новый царь заподозрил, что это признаки созревания новой силы, и просил Бхулака выяснить, прав ли он, а если прав, то возможно ли привлечь этих разбойников, именовавшихся хапиру, на свою сторону. От планов возвращения в Ханаан хозяин двух земель не отказывался и шёл к этой цели с упрямством быка.

Однако этот Циди-Аман, похоже, слишком ценил свою бандитскую независимость, чтобы признать далёкого владыку Египта господином. Бхулак, на самом деле направляемый Поводырём, знал, что его небесного хозяина такое положение вполне устраивает. Почему-то ему нужны были сильные и независимые, а главное – объединённые хапиру. Зачем – Бхулак ломал над этим голову, но Поводыря уже не спрашивал, зная, что тот всё равно не ответит.

С другой стороны, Поводырь не возражал и против временного союза хапиру с египтянами, так что в любом случае миссия Бхулака оказалась успешной. Однако Циди-Аман ему не нравился. Но ему придётся прятать свои чувства – тут было ещё кое-что интересное, что следовало изучить.

- Я видел у твоих людей чудесное оружие, князь земли, - начал он.

Глаза хапиру вновь довольно заблестели – гость-таки признал его достоинство.

- Можно ли взглянуть на него поближе? – продолжил Бхулак.

Эти слухи тоже доходили до Египта: хапиру пользовались каким-то новым оружием из бронзы, мощнее копья или топора. Бронзы в Египте никогда не хватало и оружием из него могли владеть лишь важные люди. Остальные воины сражались медными топорами и копьями, а ещё каменными кинжалами и булавами. Этого было вполне достаточно против диких ливийцев или нубийцев, но не против людей Ханаана, имевших доступ к меди и олову из заморских стран. В дальнейшем это могло создать трудности, потому Ментухотеп поручил своему эмиссару узнать о новом оружии как можно больше. Да и самого Бхулака оно интересовало.  

- Конечно же, благородный, - склонился Циди-Аман и дважды хлопнул в ладоши.

В комнате бесшумно возник слуга-раб – похоже, из страны Киэнги, что между двух рек. Князь бросил ему пару слов, раб склонился и исчез. Вскоре вместо него появился крепкий молодой хапиру. Бхулак мельком отметил, что он – один из его сыновей, в чём, впрочем, не было ничего удивительного.

А вот блестящее оружие, которое тот держал в обеих руках, привлекало внимание. Сначала Бхулак решил, что это какой-то вид боевого серпа. Но когда взял оружие, с поклоном протянутое ему юношей, сразу понял, что ошибся – это была секира, произошедшая, скорее, от топора. Плавно изогнутое лезвие, заточенное с внешней стороны полностью, а с внутренней лишь в верхней части, широкий скос, длинная деревянная рукоять, которую можно было держать обеими руками. Опасная вещь, которой можно и рубить, и даже, приноровясь, колоть. Похоже, она способна была наносить страшные раны – отрубать конечности, обезглавливать. выворачивать внутренности...

- Его называют хопеш, - произнёс Циди-Аман.

Бхулак отметил, что он воспользовался египетским словом, переводившемся как «нога козлёнка». Но вещь эта была не из Египта.

- Говорят, его придумал один мастер из хурритов, - продолжал князь. – Сначала хопешей было очень мало, потому что не хватало бронзы. Но теперь её становится всё больше…

Бхулак начал было раздумывать, почему это хитрый хапиру так охотно демонстрирует ему новое мощное оружие. Но тут его неожиданно пронизало мгновенное видение орущих воинов, несущихся в бой на невиданных лёгких повозках, влекомых какими-то удивительными громадными зверями. Воинов, вооружённых такими вот «козьими ногами», легко разрубающими сверху вниз пеших противников. Египтян…

Видение ушло так же быстро, как и появилось. Такое бывало с Бхулаком и раньше – много раз. Он не знал, насылает ли эти картины Поводырь, или это его собственный пророческий дар, и сбудется ли на самом деле то, что он видел. Иногда сбывалось и приходило в реальный мир, иногда нет.

- Прекрасный клинок, владыка, - похвалил Бхулак, пальцем пробуя заточку.

- Прошу вас, господин, примите его и доставьте божественному царю в знак моего восхищения его величием, - ещё ниже склонился Циди-Аман.

Это вызвало у Бхулака ещё большее удивление, но он не показал его, возвращая князю поклон.

- Безгранична щедрость рубаум рабиум, - произнёс он.

Удаляясь наутро от селения хапиру по зелёному горному распадку, вдоль рокочущего и сверкающего под юным солнцем резвого ручейка, Бхулак размышлял, что там держал у себя за пазухой этот Циди-Аман. Посланец Египта не верил ему на ни горчичное зернышко. Но тот обхаживал Бхулака, как мог, а вечером закатил в его честь пир, который полагал роскошным. Во всяком случае, было много пива, жареной баранины и козлятины, и рабыни-танцовщицы, двух из которых князь отослал в комнату, где ночевал его гость.

На пиру он всё время выспрашивал Бхулака о Египте и новом его царе, пытаясь в свою очередь уйти от встречных вопросов. Впрочем, опытом и наблюдательностью его гость обладал колоссальными, и сам из скупых фраз князя многое выяснил о силе и образе действий хапиру.

Распадок заканчивался густой рощей. Бхулак вошёл в неё, с удовольствием вдохнув запах кедрача. И тут же понял, что за ним идут. Более того – впереди тоже были люди, и они прятались. Засада.

Бхулак замедлил шаг, напряг зрение, слух и обоняние. Его нагоняло минимум пятнадцать человек, пытавшихся ступать бесшумно, а впереди, в зарослях, скрывались ещё примерно десять. Нос прирождённого охотника распознал двух или трёх знакомых хапиру – один из них был Зуру-Шалик, тот самый парень с хопешем. Открытие было невеликим – в этих местах могли бандитствовать лишь люди из покинутого им селения. Выходит, Циди-Аман и не собирался отпускать своего гостя живым. Но почему не попытался прирезать его ночью, когда, как он думал, египетский посланник крепко спал между двумя женщинами?.. Он разберётся в этом потом, а сейчас надо действовать.

Походка Бхалака стала тяжела и небрежна, он делал вид, что беспечно шагает по лесу, даже стал напевать какую-то песенку на языке, которого никто уже не знал в этом мире. А рука его крепче сжала покоящийся на плече увесистый хопеш.

В воздухе пронзительно свистнуло. Он почувствовал удар и лишь после этого услышал звон спущенной тетивы. Стрела вонзилась на два пальца выше сердца и вошла глубоко… Да, похоже, пронзила насквозь – боль расцвела над лопаткой. К горлу подкатила дурнота.  

Бхулак резко сломал древко стрелы и отбросил обломок. Рана болела очень сильно, левая рука еле двигалась, но можно было драться правой. Он прислонился спиной к огромному стволу тысячелетнего кедра и приготовил хопеш. Враги бежали к нему, дико вопя и размахивая оружием. Слишком много врагов.

Убить Бхулака было чрезвычайно тяжело, но возможно. Если его собьют с ног, изрубят на куски, унесут голову, он уже никогда не восстановится, как после обычных смертельных ран (только что полученная им уже перестала кровоточить и почти не болела, лишь рука онемела и висела плетью). Разбойников было даже больше, чем он предполагал – не меньше тридцати. В обычном состоянии он всё же справился бы с ними – может, получив ещё пару ранений, которые зажили бы уже завтра. Но не с одной рукой…

Придётся сделать то, что он ненавидел.

Не обращая внимания на приближающихся врагов, он нырнул в самую глубь своего существа, разыскал в своих внутренних покоях тайную комнату и призвал Поводыря. На этот раз тот возник перед ним сразу, почему-то в образе Ментухотепа.

- Ты в затруднении? – вопросил величественный негр с обнажённым торсом и тяжёлым золотым ожерельем.

- Меня убивают, - ответил Бхулак, обессиленно садясь на тут же возникшее под ним седалище.

- Я остановлю для тебя время, - кивнул Поводырь. – Но ты сможешь выдержать последствия? В прошлый раз ты чуть не прекратил существеннее.

- Если ты этого не сделаешь, меня убьют сейчас, – устало ответил Бхулак и вновь вынырнул в кедровую рощу.

Как всегда в такой ситуации он ощутил волшебный прилив сил и необыкновенную лёгкость, за которую придётся расплачиваться долгими часами, а может, днями мучений. Но сейчас всё было прекрасно, и он оглядел изменившийся мир. В котором остановилось всё, а не только бегущие к нему орущие бандиты. Они застыли в причудливых позах, некоторые на бегу, на одной ноге, на самых кончиках пальцев – так ни за что нельзя стоять неподвижно в нормальном мире. Один даже зависал в воздухе, замерев в прыжке. Но застыли и шевелящиеся ветром седые кедровые лапы, и сам ветер, и насекомые, и порхающие птички – одна висела прямо над полем боя.

Подвижным оставался лишь Бхулак. Он осмотрелся, размышляя, и его мысли ему не нравились. Он вообще давно уже не любил убивать, но сейчас, кажется, придётся убить их всех. Можно было бы, конечно, оглушить, или даже связать, но когда время вернётся к обычному течению, Бхулак упадёт замертво и неизвестно, как надолго. В прошлый раз он примерно сутки был без сознания, а потом без сил лежал ещё дня два или три. За это время разбойники, конечно, придут в себя или освободятся от пут – и убьют его. Значит, чтобы выжить самому, он должен убить их на месте. Он сделает – не в первый раз. Но каждый оставлял в нём глубокий шрам.

Однако умрут они не все. Бхулак подошёл к Зуру-Шалику. Лицо его было перекошено яростью, он вздымал медный топор – видимо, был очень обижен из-за потери своего прекрасного хопеша, жаждал вернуть его и отомстить.

Убивать своих детей так же плохо, как и спать с ними. А Зуру-Шалик был нужен не только здесь и сейчас, но и в дальнейшем – Бхулак уже понял, как поступит с селением хапиру и их вероломным главарём.

Бхулак пропел Зуру-Шалику свою короткую песенку. Ни один человек, включая и его самого, не понимал, о чём она – на людское ухо это было бессмысленное пощёлкивание и попискивание, обладающее каким-то чуждым странным ритмом. Но силу действия этих звуков Бхулак наблюдал не раз. В окаменевшем лице юного хапиру ничего не изменилось, но Песня, несомненно, дошла до глубин его разума и уже оказала действие.

Бхулак ещё раз взглянул на обречённых людей. Он знал, что их неподвижность была неполна и сейчас уловил микроскопические изменения – фигуры как будто чуть сдвинулись, даже птица наверху держала крылья немного иначе. Время всё же шло, но очень медленно. Тяжело вздохнув, он начал отвратительную, но необходимую работу. Коротко размахнувшись, ударил ближайшего бандита по шее и тут же перешёл ко второму. Несмотря на то, что удары были совсем не сильные, острое бронзовое лезвие преодолевало плоть, словно воздух и выходило с другой стороны, даже не испачкавшись в крови. Бхулак не удивлялся: он уже давно понимал, что Поводырь не останавливает для него время, а наоборот – многократно убыстряет его самого. Поэтому сила его удара в обычном мире была невероятна, а противники ощущали разве что лёгкое дуновение, неясную рябь в глазах – и для них тут же наступал мрак.

Обойдя всех хапиру – тридцать одного человека без Зуру-Шалика, Бхулак вернулся к кедру и тяжело сел, прислонясь к шершавому стволу. Его уже захлёстывало бессилие – первая волна, дальше будут куда более мучительные.

Многие люди принимали его за бога, но Бхулак всегда знал, что быть богом – слишком трудная для него ноша. Однако сделать ничего не мог – в своё время сам согласился на это и теперь можно не плакать о последствиях.

Сцена продолжала медленно меняться – голова первого хапиру, которого он ударил, уже слегка съехала с шеи и оттуда показалось красное.

Скоро время вернётся к обычному течению.

Да, вот оно. Бхулака словно придавало невидимой, но невероятно тяжёлой плитой. В ушах зазвенело, внутренности охватила мучительная тошнота. Он безучастно смотрел, как головы тридцати одного человека практически одновременно упали с плеч, а из обрубков шей хлынули струйки крови, обильно заливая всё вокруг, впитываясь в плотный сухой ковёр облетевшей хвои.

В такие минуты явственно осознаешь истину преданий о том, что боги сотворили людей из грязи.

Обезглавленные трупы попадали вслед за своими головами и остались валяться в причудливых позах. На ногах остался лишь Зуру-Шалик. Он опустил топор и просто стоял, безучастно глядя перед собой, но это не было трансом – Бхулак знал, что тот всё видит и понимает, что произошло. Песня разбудила в нём глубинную память его рода, а это было всё равно что вдруг заглянуть в разверзшуюся перед ногами пламенеющую бездну.

- Подойди, - позвал Бхулак.

Юноша подошёл – быстро и твёрдым шагом. А вот Бхулака уже накрывала тьма – он изо всех сил боролся, чтобы не отключиться. Надо было как можно быстрее инициировать парня, а дальше тот всё сделает сам.

- Слушай меня очень внимательно, Зуру-Шалик, - начал Бхулак. – Сейчас ты сам, своей волей, решишь, останешься ты или нет. Если решишь уйти – уйдёшь и навсегда забудешь меня. Если останешься, признаешь меня, Пастуха земли, своим господином навеки. Ты исполнишь в точности всё, что я тебе скажу и никогда не предашь меня, а если задумаешь такое, одна эта мысль убьёт тебя. Так будет до твоей смерти, и ты передашь эту верность своим потомкам до конца мира, и они будут носить её в себе в тайне от себя и людей, пока не услышат мой Зов и их внутренний человек не будет разбужен моей Песней. И тогда я скажу им то же, что сейчас говорю тебе, Зуру-Шалик. Да будет свободным выбор твой.

Он произнёс это на одном из хананейских диалектов, но мог с таким же успехом говорить на каком угодно языке мира – что и делал тысячи раз. Зуру-Шалик всё равно бы понял его, потому что сейчас общались их не внешние, а внутренние люди, которым не нужны слова, произнесённые языком. Но хозяева Поводыря велели Бхулаку всегда говорить это словами. В первое время он просто не понимал, зачем спрашивать у раба, выберет ли он свободу – лишь относительно недавно стал осознавать, что и хозяева его были в этом не вполне свободны…

Закончив, Бухлак бессильно откинулся на ствол.

- Да, господин, – ответил юноша.

Некоторые раздумывали, иные подолгу, кто-то и правда уходил – таких было мало, но они были, и у Бхулака больше не оставалось шансов пропеть им свою Песню. Зуру-Шалик решил сразу, и это хорошо.

- Собери головы в мешок… - из последних сил прохрипел, проваливаясь во тьму, Бхулак. – И вытащи стрелу из меня… Жди.

Когда он очнулся, юноша молча сидел рядом с двумя плотно набитыми большими мешками, на которых выступали тёмные мокрые пятна. Плечо совсем не болело – Зуру-Шалик вытащил из спины обломок стрелы с каменным наконечником и удобно положил Бхулака на плащ, снятый с одного из мёртвых.

Бхулак знал, что творится сейчас в парне: когда-то – это было очень давно, но он помнил всё в мельчайших подробностях – он и сам проходил такое. Потрясение от того, что ты – оставаясь прежним – больше не принадлежишь самому себе, а обязан исполнять чужие приказы, подавляло. И то, что это были приказы богоподобных личностей, потрясение лишь усиливало. Для Бхулака оставалось загадкой, почему большинство его детей, услышавших Песню и его речь, по собственной воле принимало пожизненное послушание. Он и про себя-то не мог точно сказать, почему т