Расклад

Эпизод 3

 

Обогнули вокзал слева, побросали мешки за первые же кусты у рельсов. Я остался, Джин побежал искать машину. Здесь ходило поменьше, да и те, зевая, смотрели только под ноги или в себя. Меня никто не видел, хоть лежал я на мешках, закрыв их собой, всего в двух метрах от тропинки. Каждая минута решала многое, Джина не было. Меня уже понемногу стало накрывать, когда метрах в десяти из кустов выперлась жопа «Волги» с шашечками. Из машины выскочил Джин, таксист открыл багажник, мы бегом побросали в него мешки и шмотки. Бабок оставалось впритык, Джин сел впереди, я развалился сзади и, глядя как уплывает вокзал, ощутил как с меня стекает весь этот нервяк.
Казалось, дома не были неделю, хотя прошла всего-то одна ночь.

На пустыре, в зарослях чернело заброшенное здание то ли несбывшейся котельной, то ли насосной. Мы остановились, не доезжая, быстро отлистали лавэ и шофёр уехал, так и не задав ни единого наводящего вопроса. Так и надо, таким и должен быть таксист — меньше знаешь, крепче спишь.

 

Внизу, в подвале, в дальнем углу едва заметная ниша, а в ней, за перегородкой, открывался узкий вход в неглубокий бетонный колодец. Забраться сюда непросто и нам снова пришлось снимать пальто. Утешало, что уж срать-то сюда точно, мало кто полезет. В кромешной тьме, при спичках, мы кое-как втиснулись, втащили мешки и на ощупь, по-быстрому пробили на пару папирос, «газ» и сито были уже здесь.

Всё.

Когда выбрались наверх, разложились на бетонных плитах тут же рядом и, греясь в лучах утреннего солнышка, наконец-то сняли пробу.
После пяти-шести напасов, я выпустил вверх длинное облако, стараясь не сорваться в кашель. Прислушался... и вынес постановление:

 

Это хорошее.

 

*

К вечеру сообщество единомышленников облетела новость — мы приехали с «ямы».

 

Мы купались в лучах. Рейтинг нашей популярности проломил крышу. Наш индекс Доу-Джонса побил все предыдущие рекорды и вывел нас за пределы орбит всех мыслимых чартов. Это был успех, братан.

О нас шептались, с нами искали встречи. Нас отводили за руку, горячо убеждали, то ли в любви, то просто взять раскумариться. За нами плелись, набивались в друзья, заискивали, заглядывали в глаза.

 

Поздно ночью меня подсаживали под руки на дежурный автобус, я влезал на ватных ногах. Падал в полупустом салоне на лобное место за кабиной, заказывал водиле музычку покрепче, пялился в черноту и считал остановки по пальцам. Как правило, водила вёлся, но давал то, что есть — голимый «Шансон». Кондукторша в углу слюнявила кассу и устало косилась на меня.

 

А мне насрать.

Как-то летом, на рассвете, после часовой изнурительной медитации, я обливался вторым ведром ледяной воды, стоя лицом строго на восток, заглянул в соседний сад и увидел. Её. 

 

Во дворе, совсем близко к забору, её, пушистую новогоднюю ёлку. Вся она была усыпана большими, зелёными, пахучими игрушками.

 

Как же я раньше жил без тебя. Здравствуй, новый год.

 

Долго размышлять — глупо; я легко перемахнул штакет и натёр игрушек руками. Это несложно, — просто нежно елозишь в ладонях бубончики до тех пор, пока на руках не появится тёмный налёт. В этот раз грязи вышло на «пятку» и как раз кстати — вечером мне предстояло идти в гости к одной милой девушке. До этого я видел её всего пару раз, но знакомы мы не были. Сегодня с утра, проходя мимо, она меня склеила на раз-два, особо не напрягаясь (мы с типами курили у порога), подходит и такая мне: «Привет, как дела?» Я делаю полукруг глазами и отвечаю; в общем-то, да, пока ничево. Она продолжает; её зовут Лена (да я так сразу и понял) и у неё сегодня день рождения. Я пробормотал, мол, от души, типа. Она не дала зависнуть и закончила тем, что хотела меня пригласить. Я замычал, подыскивая правильный вариант, а Лена начертила на клочке бумаги адрес, сунула мне в руку и сказала, что ждёт вечером в семь. И ушла. Это было так неожиданно.

 

 

Дом нашёл быстро. Я примерно знал где это. До семи ещё оставалось время, я присел в беседке напротив подъезда, дунуть пятку.

«Мацанка», рассчитывал я, должна немного смазать мандраж, расставить приоритеты, придать уверенности, усилить акцент красноречия и скромного джентльменского обаяния.

Но всё пошло как-то не так.

С первой же затяжкой я услышал нарастающий рёв каких-то турбин или звук, похожий на раскаты небесного грома. Это сейчас я могу точно сказать, что то был «Полёт валькирий» Вагнера, но тогда...

Даже для моих адаптированных мозгов это прозвучало угрожающе.

Я насторожился.

НО БЫЛО ПОЗДНО.

 

Всё началось с того, что я сразу же забыл номер квартиры. Промучился минут пятнадцать, но бесполезно. Помнил только, что на первом этаже. Я забыл бы и номер дома, но спасало то, что я сидел прямо перед ним. Потыкавшись в квартиры соседних подъездов, я мычанием и жестами показывал, что её зовут Лена и где-то тут у неё день варенья. Наконец, надо мной сжалились и отвели туда за руку. На пороге её квартиры — вот те на! — вдруг совершенно неожиданно ( клянусь, шоб меня убили) оказалось, что у меня с собой ни подарка, ни цветов.

 

Я уже догадался, что вечер безнадёжно испорчен и мацанка натворила делов.

 

ОНА ПОГУББИЛА МЕНЯ! 

И не ошибся.

Лена тактично не обратила внимания на мои пустые руки и провела вовнутрь. Там за накрытым столом сидели гости, — две девочки и двое мальчиков. Напротив стола, в зеркале мелькнуло чьё-то восковое лицо. В нём почудилось что-то отдалённо знакомое. Разговор поначалу не задался, хотя ребята, по виду, были из того же теста, что и я. У обоих длинные хайра, они их тщательно заправляли за уши, наглухо застёгнутые воротники и рукава рубашек, мешковатые пиджаки и узкие, как чулки, брюки. Я выглядел почти так же, за исключением стрижки, — в свете последних тенденций к сохранению инкогнито, а также утверждения стилистических уличных традиций и в целях безопасности принято не выделятся, чтобы не привлекать к себе лишнего «палева» — поэтому я стригся коротко. Но для ребят, видимо, «рисовка» дороже. Что ж, их дело.
Девочки пытались нас растормошить, создать оживление, иллюзию, но всё напрасно. Парни явно «под маком», они слишком напоказ теребили свои эрогенные носы и были похожи на индюков. При свете их глаз можно проявлять фотки. С первого взгляда ясно, что здесь они не в первый раз и с девчонками у них давно всё накоротке.

В отношении Лены я помнил только утренний образ, приятные черты, плотно сбитое тело, достаточно могучая жопа. Самое то. Но сейчас я вряд ли мог её оценить или даже рассмотреть, — меня не покидало ощущение нереальности. За столом я сидел как целка на собственной свадьбе. Потупив взор, сложив руки на коленях, — сфинкс, блять — с подчёркнуто прямой спиной, я чувствовал, что действую на них тягостно. Чтобы хоть как-то начать, ребята спросили, не найдётся у меня накурится? Я покачал головой. И лицо в зеркале напротив тоже качнулось из стороны в сторону. Я встал и громко попросился в туалет — все переглянулись и промолчали.
В ванной я выпил из крана литр воды одним длинным глотком, как насос, немного покис лицом под струёй...
Попытался разогнать пляшущие по стенам картинки, — не вышло. Мацанка меня не просто убила, она раскатала меня в блин, в гавно. Это было аутодафе.
По зеркалу расходилась рябь, от толкотни образов голову разнесло и я с глухим стоном обхватил её руками. Потом снял штаны и сел на унитаз; в простоте своей я подумал, что так спадёт какое-то внутреннее давление и меня попустит.

 

Ни фи га.

 

Ступая нетвёрдыми ногами, медленно я вернулся за стол и, глядя куда-то на люстру, нащупал спинку стула. Мне налили шампанского, я выпил молча, ни с кем не чокаясь. Вскоре на меня перестали обращать внимание, возникшая вначале натянутость, исчезла и гости продолжили свободно общаться о своём. Пару раз, из вежливости, Лена обратилась ко мне, но я только кивал то сверху вниз, то слева направо.

После застолья, наступило время танцев и интима, выключили свет, под музыку потянулись друг к другу тела, а я с ужасом понял, что меня уже вообще... В темноте меня расплющило окончательно, — не помню как, я очутился на диване рядом с Леной и, кажется, она всё ещё ждала от меня действий. Каких, нахер, действий — я ждал знака вселенной или паузы в непрерывном потоке огней, чтобы потактичнее исчезнуть. Так и не дождавшись, я просто тяжело поднялся на ноги и ушёл, молча, не прощаясь. Чувствуя под лопатками сразу несколько острых ножей.

Это были их взгляды.

(Впоследствии, когда изредка пересекались, Лена делала вид, что мы не знакомы. Думаю, ей это было легко, ведь мы действительно так и не успели стать знакомыми. Я не обижался, но было тоскливо).

Тем же вечером, по пути домой я влетел в сирень. Ноги несли меня сами, как сонную кобылу ведёт в конюшню мышечный инстинкт, а куст не вовремя и не там рос. 

Но полностью всё встало на свои места когда, придя домой, я обнаружил, что нет света.

Во всём доме не было ни капли СВЕТА!!!

 

К вечеру следующего дня, когда я снова обрел плоть и вернулась способность удерживать предметы в фокусе зрения, я пришёл к волшебной ёлке и почтительно застыл перед ней.

Я смотрел на чудо-куст и слышал, как он говорит со мной. Кто ты? — спрашивал я ёлочку трезвым голосом. Она что-то отвечала не по-нашему.

А я с уважением кивал головой, не понимая ни черта.

Каким ветром, из Индии, Афганистана? А может из Мексики? Или Альфа-Центавра?

В любом случае, на Земле такой травы ещё не было. Такую траву должны курить посвящённые колдуны, друиды, чтобы превращаться в зверей или птиц. С того дня каждую ночь я приходил к этому дереву, поливал его и даже один раз не поленился удобрить говном. А осенью, после первых заморозков, когда наконец, подошла пора срубить её под самый корешок, оказалось, что какой-то пидарас сделал это вместо меня, буквально накануне ночью. Впервые в жизни я испытал настоящее потрясение. Боль утраты. Я серьёзно страдал. Я претерпевалл. Если проклятия имеют силу, то вор, сука, должен был сдохнуть в то же день, на месте, убитый молнией моей ненависти.

 

Я очень рассчитывал на это.

 

 

 

*

 

 

 

Понеслись дни, напоённые если не счастьем, то непередаваемым суррогатом материнской утробы. Я словно в запаянной капсуле пересекал Море Кайфа. Без вёсел, своим ходом. День начинал с того, что совал в зубы приготовленный с вечера, косяк, курил в туалете, потом ехал в бурсу. Я мог запросто проехать остановку, сделать лишний круг—другой и прибыть к третьему уроку. Если в этот день (так случалось) там появлялся Джин, уроки, так и не начавшись, заканчивались. Мы прыгали в автобус или трамвай, ехали в центр, шли в кино или просто шлялись по улицам. Временами ныряли в подъезды, чтобы набить по косяку и шли дальше. Ходить по городу с травой на кармане было опасно, но это так щекотало нервы. Как нелегалы-подпольщики, мы старались вести себя естественно, держали осанку, пытались изображать умняк.

 

 

Помню выражение одного кретина, когда ему улыбнулось где-то отхарить партию радедорма: «У меня медовый месяц!». Что-то подобное происходило и с нами. Мы прочно парили в нирване. Накуренному с утра до вечера, порой мне хотелось вспомнить забытое ощущение трезвости. Хотя на самом деле оно мне не нравилось, меня всегда отрезвляло само слово «трезвость», я его подсознательно недолюбливал и боялся. Но даже редкие вспышки трезвости по утрам, втиснутые в короткий путь от кровати к туалету, или от зажжённой спички к папиросе, позволяли поймать отрывки кое-каких мыслей. Среди них мелькало, что кайф это, в общем-то неплохо, но было бы гораздо лучше если поиметь с него ещё и денег. Чувство нехватки денег пришло одновременно и к Джину. Мы решили поговорить об этом. Вопрос денег всплыл своевременно, так как наше мироощущение в последнее время требовало удовольствий, а на одном драпе далеко не уедешь. Пора было пораскинуть мозгами. Типа, продать кому-нибудь травы, или ещё чего. Здесь, среди своих, это нереально, практически все они голытьба, сшибали друг у друга пятаки на проезд, да и зачем им покупать, если можно просто упасть на хвост ко мне или Джину? И на такое не принято отказывать. Это свято. Если у тебя есть ЧО и ты зажимаешь, — то рискуешь вскоре оказаться в вакууме и если вдруг возникнет нужда ( а она возникнет, рано или поздно), то никто не даст и сигарету. Существует негласный кодекс и если хочешь быть своим — играй как все. А правила игры таковы; если ты можешь угостить, ты не должен взамен этого предлагать купить.

Поэтому здесь не светило, надо было выбираться в город.

----------------------------------------

— Ну что, Декабрист, набей косяк! — Они тусовались почти у самой воды. Рядом парила вонью свалка, спускалась к реке. Узкая тропинка, проложенная в зарослях бурьяна, далеко огибала их место. В углу, на стыке двух старых заборов из гнилых досок, в центре вытоптанного круга сидели все. Цыганский микрорайон. В черте города, недалеко от центра, он существовал смешанным гетто, где русских жило немногим больше, чем цыган. В целом, посёлок создавал контраст с общим видом города. По грунтовкам тянулись колеи от колёс, летом и зимой в них ссыпали мусор, но мельче они не становились. Стихийные свалки везде, где позволяла ниша в заборе или тень под деревом. Дома цыган вперемежку с русскими, но внизу, ближе к балке, их было больше всего. В воздухе неистребимый запах лошадиного навоза, в каждом втором дворе бричка, пара гнедых или «Жигули».
Скачущий по улице Кырыло на коне обычное явление. Русских называли «ракло» и относились со сдержанным презрением. В безликой массе, где зарплата одна на всех, удовольствие и колбаса — синонимы и тоже на всех, цыгане были на вершине во всех смыслах. Им всегда была похер любая власть, они в своём, автономном обществе, в своём мирке. Спекуляция основной промысел. Когда дефицит даже туалетная бумага, а люди маршируют в мешковатой униформе, и брюки с обувью отличаются только размером, — спекуляция становится чем-то большим. Свой достаток цыгане выставляют напоказ: массивные золотые цепи и кресты, увесистые печатки на измазанных в навозе пальцах, в джинсах «Леви Страус» они кормят скотину, а коням дают под дых скошенными каблуками «казаков». Замызганный цыганчонок светил в школе пачкой червонцев, в которой три учительские зарплаты. При малейшем конфликте с русскими они могут поднять весь табор и сбежаться как на войну. Но такого практически не бывало, их опасались и старались избегать любых стычек.

 

Почти у всех машины, что для большинства «ракло» — недостижимая роскошь. С русскими жили нейтрально, они их почти не замечали. В них не было нужды. В магазине цыган мог рассеяно пройти к кассе и первым, без очереди набрать мешок хлеба для свиней. Длинная очередь при этом молчала, опустив глаза, хотя в ней стояли и здоровенные шахтёры после смены, и старухи — плевать. С цыганами не связывались. Зато дети оставались детьми, они не различали рас, вместе росли, вместе играли, стреляли из «поджигал», лазали по терриконам, вместе начинали курить драп и бухать. Правда, к бухлу индейцы равнодушны, это их отличает. Среди моих одноклассников было два-три ублюдка-цыгана, зато остальные вполне нормальные пацаны. Все они поголовно почти не умели ни читать, ни писать, да и в школу ходили, так как родителей щемили мусора. Казалось, школа им нужна только для того, чтобы научиться считать до тысячи. Да так оно и было.

Они сидели на пустых баках, ящиках из под стеклотары, кто на чём. Тут их человек пять. Надвигался вечер, пацаны скучали. Рассеяно поплёвывали в круг, безделье выламывало кости. Когда нечем заняться, хочется поскорее убить время. Иначе время медленно убьёт тебя. Дрыкин, — ракло, типа лидера, — повторил;
— Ну так што, есть хапнуть?
— На, забивай. — Я протянул ему плановичок, где по весу было корабля два. Все удивлённо оживились, раздались голоса. Вопрос-то был задан так, дежурно. Его задавали при встрече вместо «здрасте». Это типа, «как дела?» Мигом нашлись папиросы и несколько пар рук замельтешили. Каждый это умел.
— А с откуда драп? — Папиросы пошли, глаза заблестели. Пацаны давились кашлем, переглядывались, кивали.
— С Межи.
— Да ладно, ты чё, на «яму» ездил? — Дрыкин повернул вполоборота лицо. Я всегда замечал его неприязнь. Ещё в школе — он на два года старше — чуял этот холодок. Он будто видел во мне белую ворону, считал чужим. С одной стороны он подозревал, что на прямой наезд я не повернусь спиной, а с другой, — я и вправду не вписывался в их компанию, хоть и тусовался там одно время. Поэтому у них ко мне несколько вопросительная настороженность.
— Да, недавно.
— Не пиздишь?
— Не.
— Ля, Декабрист, молодец! — Бэцила похлопал меня по плечу. Трава уже нормально так подпирала, вечер помалу рассеивался. Пампуляшка, улыбчивый толстячок, добродушным лицом похожий на раскатанный блин из мультика, вопросительно взглянул на меня и полез в плановик, чтобы сделать ещё косяк. Я не возражал. Надо бы как-то поближе к бизнесу и я прикидывал, как им предложить. Но вышло само.
— Слышь, Жека, а на продажу будет? — Дрыкин, не глядя на меня, выпятил губу.
— В принципе, да. А скока надо?
— Смотря по чём.
— Как обычно, по рублю грамм. Сотка корабль.
— Ну чё, решайте, пацаны. — сказал Дрыкин, закинув ногу на ногу. Каждый здесь сам по себе, никто никому не подчинялся и не был должен, никаких авторитетов. Дрыкин навязать своё мнение не мог. Любой мог встать и уйти, не прощаясь, или сюда же мог прийти кто-то ещё. Между собой их ничего не связывало, кроме общего желания «торчать».

 

Странная всё же градация субкультур в человеческом зверинце, где «море молодых колышат супербасы». Не говоря уже о странах, — в каждом городе, районе, квартале есть что-то своё, свой овер, мини или энимал-сайз, своя микромода на шмот, поведение, жесты или подпрыгивание при ходьбе. Как закатать штанины, что есть, пить, курить, на какую сторону должна висеть чёлка — уродливость поведенческих штампов толпы порой достигает необратимых глубин.

 

На Западной тех, кто предпочитал спиртное, считали «бакланами». Там была какая-то идея, борьба за чистый кайф, — то есть, всё кроме бухла. Если ты не пил, но курил драп, ел или колол всё, что засирало мозги — тебя считали правильным.

Эти же не брезговали ничем. Тут была своя мода — «без моды». Нет кайфа, — они набирали «сухаря» и шли поорать на футбол. Не было денег на вино — всегда оставался вариант купить за девяносто пять копеек в хозяйственном пятновыводитель «Сополз» или «Плик», укрыться поглубже от посторонних глаз где-нибудь в посадке и ловить радужные химические глюки, играть в «Жмурки» или «Панаса». Или нажарить из «вторяков» сюзьмы и переться два-три дня, балансируя на грани помешательства. Хотя, если вспомнить, то были и другие способы, их было много.

Я отошёл отлить, они тем временем принимали решение. От меня не укрылось несколько быстрых взглядов, из тех, что дерут по коже так, что чувствуешь. Слов было не разобрать, я дипломатично держался на расстоянии — пусть решают. Совещались недолго и вскоре Витя Дрыкин неторопливо прогундосил:
— Ладно, короче, давай один корабль, пока. Потом глянем.

Забили стрелу на завтра, в шесть.