Когда зацветает волчий коготь

Глава 15. Дождь

Дорога казалась бесконечной, выматывающей душу своей монотонностью. Вся эта вежливая вынужденная компания с рануайатцами, болтающих на своем языке, сводила с ума! Но сегодня случилось чудо – путники пересели таким образом, что Эва очутилась на мягких подушках напротив Линет. Хотя бурной беседой между ними и не пахло, почти весь путь плотное молчание висело между ними, дружеское плечо под боком было ощутимо приятнее рануайатских болтливых дам.

 

Неожиданно взгляд Эвы поймал странные движения Линет. Обычно недвижимая статуя надменности скривила нос в немыслимую гримасу, затем прикусила губу, сдерживая смех, и быстро, как вороватый подросток, послала серию стремительных, нелепых рож кому-то в окно. Эва невольно проследила за ее взглядом. За стеклом, легко управляя буйным гнедым, проезжал Томас Сен-Мор. Она словила взглядом лишь его спину, держащую ловкую осанку. Неужели Линет и Томас только что строили друг другу рожицы? Эти два внешне полностью сдержанных, горделивых человека? От этой мысли внутри Эвы разлилось какое-то такое уютное, нежное тепло. Она мягко улыбнулась, невольно, но так искренне.

 

– Только не говорите, что вы это видели! – со смешком проговорила Линет, ловя ее взгляд. Смущение мелькнуло в ее глазах, но тут же было вытеснено привычной веселой статью. Она выпрямилась, подбородок дерзко вскинув. – Наш тайный язык, если это можно так назвать. Хоть что-то приятное  осталось с тех пор, когда мы прятались от гувернанток в оранжерее. Он всегда был непробиваемой стеной. Всегда. – В ее голосе, под напускной бравадой, звенела та самая детская дерзость. – Ну, почти.

 

Пальцы графини всё это время нервно теребили платок. И лишь сейчас Эва заметила, это был не просто платок, а настоящий шедевр. Вышивка гладью с тонким изображением миниатюрного пейзажа: извилистая речушка, склоненные ивушки, дымок над крышей крошечного домика. Работа была настолько живой, настолько впечатляющей!

 

 

– У вас очень красивый платок, – тихо сказала Эва, указывая взглядом на руки Линет. – Мои комплименты мастеру!

 

Графиня замерла. На миг ее щеки окрасились едва заметным румянцем. Пальцы сжали ткань чуть крепче.

 

– Спасибо, – выдохнула она, глядя куда-то мимо Эвы, в пыльную ткань обивки диванчиков кареты. – Я... передам ваши слова. Адаму. – Его имя прозвучало как признание. Пусть они ни разу и не говорили об этом вслух, но точно знали, что эта история понятна обеим. Секрет лишь номинально был секретом. Все ночные побеги Линет из их общих покоев, все тени и тихие беседы, мелькающие в углах постоялых дворов, были добровольной ложью, которую Эва по собственной воле носила и оберегала. Она кивнула графине в ответ на доверие, почти незаметно.

 

Линет первой разорвала возникшую вновь тишину, ее голос внезапно потерял прежнюю уверенность, став хрупким.

 

– Каким бы близким человеком ни был мне Томас... Но он никогда, ни за то не одобрит все это. – Она сжала платок сильнее. – Уверена, он считает мой выбор глупой ошибкой. И когда мы приедем в Дункай, он вернет меня в Рэвенсвуд. Может быть силой, но привезет к Вальтеру… К этому старикашке...

– А я уверена, что не вернет, –  проговорила Эва осторожно, подбирая нужные, не выдающие тайны, слова, – Он прилагает слишком много усилий, может быть иногда невидимых, чтобы ваше счастье состоялось.

– Вы так думаете? – Линет резко повернулась к ней, глаза широко раскрылись.

– Я так знаю.

– Эвтилия, вы что, проводите над моим братом какие-то ботанические эксперименты? Или эта мрачная туча добровольно раскрывает вам свои переживания и секреты? В любом случае… Я так понимаю, Томас догадывается… про нас с капитаном? – ее негромкий голос был полон ужаса и надежды.

 

Эва позволила себе легкую, почти неуловимую улыбку.

– Догадывается. Дольше, чем вы сейчас предполагаете. – Ее слова повисли в воздухе. И через минуту, когда осознание улеглось в голове, по лицу Линет медленно разлился теплый, смущенный румянец, а в уголках губ затеплилась незнакомая, чистая радость. Она опустила взгляд на платок в своих руках, и пальцы ее разжались, ласково поглаживая вышитую ивушку.

 

В этом сладком умиротворении Эва откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза. Но покоя в душе не было. Мысли, как назойливые жучки, тут же вернули ее в тот пыльный трактир, куда они заезжали после «Люпина». Сен-Мор лишь пальцем обозначил человека у стойки, лишь назвал номер страницы из черной книжки с белым волком на корешке. Шифр для письма Зейну. Она сделала все так, как она видела со стороны, как читала в книге. Встретить человека, назвать шифр, назвать место, человека, передать запечатанное послание, соблюсти все формальности… Она все сделала, встретила, передала, все назвала, но… Точно ли? Томас был окружен послами Ран-Уайата и точно не смог бы проконтролировать все сам. Тревожность не отпускала ее, может, она шифр не тот назвала, что вряд ли, может, передала не так или вовсе забыла запечатать письмо. Глупости! Она же знает, для чего нужен каждый шаг, она точно понимает весь груз ответственности и масштаб последствий даже одной ошибки. Но словно что-то все равно было не так.

 

И как жаль, что сейчас она не могла легко и беззаботно подойти к нему за советом. Хотя, о какой беззаботности и легкости может вообще идти речь? Во всех этих трактирах, постоялых домах ее тело зачем-то отзывалось странной дрожью, когда она встречалась с ним взглядом через всю толпу, она ощущала жгучую тяжесть его внимания даже своей спиной. И без конца прокручивала в голове доводы рассудка – пропасть между дипломатом, высокопоставленным графом и царским лекарем, дочерью помещика слишком велика. Это не в его характере, не рационально и совершенно не практично! А может, это все… в ее характере? Как ни крути, бабочки залетали именно к ней в живот, а мысли предательски наполнялись сладким туманом, когда он был рядом. Да и что таить от самой себе, она ведь даже засыпала с его кожаными перчатками под подушкой, представляя, как его пальцы нежно, осторожно однажды коснутся ее щеки. И каждый вечер Эва прятала свой секрет от Линет, погружаясь в сон и до последнего отрицая даже надежду. Отдать их – значило оборвать последнюю ниточку, связывающую ее с тем вечером у фонтанов. Она все никак не могла найти подходящего повода вернуть их. Или, быть может, не хотела искать таковой…

 

Эва резко дернулась, когда их карета проехала через корягу. В окне виднелись луга, усыпанные полевыми цветами, а где-то на горизонте сгущались тучи. Она вновь прикрыла глаза, растворяясь в своих мыслях и рассуждениях. Если все это – лишь ее домыслы, тогда какой смысл в тех самых трактирных вечерах?

 

Эти моменты пути, когда они могли пересечься с Томасом в публичных местах, вдвоем, наедине среди толпы. В полумраках читальных залов с пахнущими пылью фолиантами, на скрипучих верандах под звездным пологом, в шумных трапезных, где голоса сливались в гул, – они всегда существовали в поле зрения друг друга. И каждый вечер повторялся их ритуал, который был негласно рожден еще тогда, у Серебряного моста в Филисе. Она подготавливала ему настойку из успокаивающих трав в своей дорожной деревянной чаше и всегда добавляла немного мелиссы, потому что знала, что ему нравится ее свежий запах. И в самый-самый вечер, когда большинство рануайатских послов уходило спать, осторожно передавала чашу в его руки. Затем они учтиво желали друг другу «приятных снов» и расходились по покоям. И сомнения без конца мучили ее потом: тот долгий, глубокий, рассекающий толщу условностей взгляд – был ли он на самом деле или ей лишь хотелось это видеть в обычной вежливости? Может быть, это была лишь игра теней в его карих глазах. Но почему, для чего каждый раз, возвращая ей пустую деревянную чашу утром, он клал внутрь маленький цветочек? Скромный полевой василек, веточку вереска, нежный колокольчик…

 

А что насчет одного постоялого двора, где хозяйка, такая радушная и учтивая, угощала всех лавандовым чаем? Томас, обычно такой стойкий и терпеливый в отношении трактирной еды, вежливо, но твердо попросил заменить чай на «что-нибудь... без лаванды». И тогда его взгляд на миг встретился с Эвой. Ей так остро тогда почудилось, что уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Неужели он помнит? Или это просто удобное совпадение?

 

Карета резко прибавила темпа. Эва раскрыла глаза. В окне тучи совсем перекрыли свет. Дождь обрушился на них внезапно и с яростью, будто где-то там на небе прорвало дно у колодца. Сплошная стена воды, хлеставшая по коням и каретам, слепила глаза всадников, превращая дорогу в бурлящее месиво. Хлюпы колес карет, ржание лошадей, грохот грома – всё слилось в хаотичную какофонию стихии.

 

– Сворачиваем, быстро! Вон к тем постройкам! – голос Адама, едва слышный сквозь рев ливня, раздавал команды каравану. Он указывал на смутные очертания фермерской усадьбы, едва виднеющиеся сквозь водяную пелену.

 

У то ли сарая, то ли дома селянина все выбежали из экипажей, не разбирая чинов и званий. Рануайатские дамы пищали, как мыши. Ценные сундуки с политическими бумагами и подарками монархов, личные вещи, запасы провизии – всё нужно было срочно укрыть от потопа. Эва, промокшая насквозь, с волосами, быстро прилипшими к лицу, схватила тяжелый кожаный тюк со своими банками, склянками и припарками. Вода заливала лицо, мешая дышать, тяжесть ноши обрывала пальцы. Она скользила по раскисшей земле, едва удерживая равновесие.

 

И вдруг сильная рука перехватила ношу, взяв на себя большую часть веса. Рядом возникла высокая фигура в промокшем плаще с поднятым воротником. Капюшон скрывал лицо. Это должно быть, Адам или другой солдат – не важно, главное дойти до крыши. Но Эва резко ощутила запах. Не просто мокрой шерсти и грязи. Сквозь водяную завесу пробились те самые знакомые ноты: терпкий кедр, свежий бергамот, горьковатый шалфей и глубокая, теплая нота дорогой кожи. Он.

 

Томас не сказал ни слова. Просто встал рядом, приняв груз, его плечо на мгновение коснулось ее плеча – твердое, надежное. Они двинулись к большому каменному строению, пробираясь сквозь потоки воды, спотыкаясь о грязевые кочки. Он шел чуть впереди, прокладывая путь, принимая на себя напор ветра и воды, оставляя ей чуть более защищенное пространство за своей спиной. Эва видела только его спину, напряженные мышцы под мокрой тканью, слышала его тяжелое дыхание, смешанное с шумом ливня.

 

У входа в постройку, под навесом, он резко повернулся, чтобы пропустить ее вперед. Их взгляды встретились на долю секунды. Капли воды стекали по его лицу, сбиваясь на ресницах, делая взгляд еще более пронзительным. В его глазах не было привычной маски дипломата – только усталость, сосредоточенность. Эва почувствовала, как кровь приливает к щекам, несмотря на холод. Она промокла, дрожала, но в тот миг ощущала только жар, разливающийся изнутри. Она кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности, которые застряли комом в горле. Он ответил едва заметным движением головы, и они бросились внутрь, спасая драгоценный груз – их тюк со снадобьями был последним грузом экипажей.

 

Внутри пахло сеном, коровами и сыростью. Но это было блаженство после ледяного ада снаружи. Люди, такие мокрые, дрожащие, стряхивали с себя воду, снимали промокшие вещи. Послы Ран-Уайата, вечно важные и недовольные, требовали самого лучшего места. Фермер и его сельская семья вовсю суетились, предлагая скудные возможности ночлега.

 

Эва помогала раскладывать ценные вещи, искала среди хлама в сарае пригодные для ночлега лоскуты ткани. Какие-то дырявые большие хлопковые мешки она передала Адаму, чтобы он помог графине устроиться на ночь с большим комфортом. Линет, бледная, но непоколебимая, устроилась на одной из лавок, старательно отряхивая подол своего испорченного платья. Капитан вернулся к ней, его мокрый плащ растекался в лужу на земляной пол. Они говорили о чем-то незначительном — о дороге, о дожде, пытаясь скрыть улыбки и создавая бурную видимость, что именно сейчас такая помощь и поддержка катастрофически необходимы графине. Адам не сводил с нее глаз, а Линет игриво опускала взгляд, играя с мокрой кружевной оборкой юбки. Помещение наполнилось ароматом мокрой шерсти и дымком от разводимого в дальнем углу камина.

 

Кто-то пододвинул к огню несколько грубых кресел и лавок плотной кучей. Эва опустилась в одно из кресел сбоку, у самого камина. Жар огня начал постепенно прогонять ледяную дрожь, сковывающую тело. Усталость навалилась внезапно, тяжелая и приятная. Она откинула голову на спинку кресла, закрыв глаза, подставив лицо теплу. Наконец она смогла расслабиться, здесь, на косом старом кресле с широкими деревянными подлокотниками. Кто-то сел на соседнее кресло. Она не видела его, но узнала по знакомому, едва уловимому шороху ткани, по ритму шага, по запаху.

 

Они сидели в креслах, приставленных друг к другу вплотную подлокотниками. Между ними не было и полуметра. Но пропасть формальности казалась непреодолимой. Эва не открывала глаз, делая вид, что дремлет или просто греется. Ее правая рука лежала на подлокотнике, подставляя замерзшие, слегка согнутые пальцы жару огня.

 

Помещение наполнялось тишиной. Только треск дров, завывание ветра в щелях, едва слышные голоса, негромко обсуждающие насущные проблемы. Тепло от камина возвращало людей к жизни и покою. Эва чувствовала каждую клеточку своего согреваевомого тела, прикованную к человеку справа. Каждое его движение, каждый вдох.

 

И вдруг – прикосновение.

 

Легкое, едва ощутимое. Кончик его мизинца коснулся тыльной стороны ее руки. Мимолетное, случайное скольжение по коже.

 

Эва замерла. Сердце остановилось, а потом безудержно заколотилось, ударяя так громко, что ей казалось – это слышно во всей постройке. Она случайно задержала дыхание, напрягая каждую мышцу до предела. Она ждала, что он вот-вот отдернет руку, извиняясь за неловкость ситуации.

 

Но он не отдернул.

 

Его палец остался там же, едва касаясь ее кожи. Неподвижный, но здесь, рядом. Такая тонкая точка контакта, крошечная, но пылающая не слабее уголька.

 

Смелость, такая желанная и пугающая, поднялась в ней волной. Не открывая глаз, не меняя положения головы, Эва сделала едва заметное движение. Ее рука сдвинулась вправо, навстречу ему, может быть, на расстояние бусинки, не больше. Просто чтобы сократить эту невидимую дистанцию. Чтобы сказать без слов: «Да, я здесь».

 

И он это понял.

 

Его мизинец ответил легким, едва ощутимым движением ближе. Как подтверждение этого молчаливого диалога. Затем последовало другое прикосновение. Уже не кончиком пальца, а боковой стороной его мизинца, теплой и чуть шероховатой. Он медленно, с бесконечной осторожностью, провел им по ее коже от вдоль всей длины ее пальца. Плавный, тихий жест. Мурашки побежали по ее руке, по спине. Она сжимала зубы, чтобы не вздохнуть слишком громко.

 

Рядом разговаривали люди на рануайате. Кто-то смеялся. Адам что-то говорил Линет низким голосом. Один посланник прошел мимо огня, недовольно бубня про сидевших неподалеку. Томас не отдернул руки. Его палец продолжал свой неспешный, скрытый путь по ее коже, рисуя невидимые узоры, передавая то, что нельзя было сказать вслух. Каждое прикосновение было вопросом и ответом, признанием и обещанием. Каждое – нарушением всех формальных запретов, которые висели над ними.

 

Внезапно прозвучал скрип соседнего кресла, он убрал свою ладонь, но следом ее руку накрыла теплая, сухая ткань. Эва приоткрыла глаза – это был один из его дорожных плащей, который случайным образом укрывал теперь и ее тоже. Его рука аккуратно вернулась на место, продолжая тихие прикосновения.

 

Эва рискнула. Она плавно перевернула свою руку. Теперь ее ладонь не упиралась в древесину подлокотника, а соприкасалась с чуть грубоватой тканью плаща, ближе к его руке. Как жест доверия или приглашения продолжить.

 

Он на мгновение замер. Потом его мизинец неторопливо нарисовал линию от ее большого пальца к центру ладони. Сердце Эвы колотилось так, что ей казалось, оно вот-вот вырвется из груди и куда-то улетит. Она боялась пошевелиться, боялась открыть глаза и разрушить этот хрупкий, невероятный мир, который существовал только здесь, на этом кусочке дерева между их креслами, под треск огня и вой ветра.

 

И тогда случилось невозможное. Его рука с бесконечной нежностью и вопиющей смелостью сдвинулась. Накрывая ее руку. Сперва кончики пальцев едва касались ее кожи, затем вся его теплая, сильная ладонь легла поверх ее руки, а пальцы медленно, осторожно сомкнулись. Полностью. Наглухо. Спрятав их тайное рукопожатие от всего мира.

 

Эва учащенно дышала, кровь гудела в ушах. Тепло его руки, его полное поглощение ее ладони стало потрясением. Сила, защита, нежность и невероятная, запретная близость – всё слилось в этом единственном жесте. Его большой палец слегка поглаживал ее сжатые пальцы, так успокаивающе, обладающе. Словно шепча: «Я здесь. Я с тобой».

 

Она не отдернула руки. Не могла. Не хотела. Она расслабила пальцы под его ладонью, позволив ему крепче держать ее. Ее дыхание стало глубже, ровнее, хотя сердце все еще бешено стучало. Она приоткрыла глаза, не поворачивая головы, и увидела плащ, так умело накрывающий их руки – запретную тайну, выставленную у всех на виду. Она рискнула повернуть голову в его сторону, всего чуть-чуть.

 

Томас сидел, прислонившись головой к спинке кресла, его глаза были закрыты. Лицо казалось таким спокойным, немного усталым. Но его губы были чуть растянуты в едва уловимой, самой настоящей, теплой улыбке. И в это же время его большой палец вновь совершил то крошечное, ласковое поглаживание ее руки.

 

Так они и просидели остаток ночи. Внешне — всего-то двое уставших путников, дремлющих у огня после трудной дороги. Внутри — связанные тайной руки, спрятанные от чужих глаз, рассказывали друг другу то, что было недопустимо озвучивать словами. Жар камина согревал, но тот жар, что горел изнутри, был сильнее. Он наполнял тихой, трепетной надеждой и сладким, почти невыносимым напряжением ожидания. Буря бушевала снаружи, но здесь, в их маленьком уголке у огня, под щитом его руки, было так тихо и безопасно. Они молчали, нежно, осторожно соприкасаясь руками, пока первые полосы рассвета не начали пробиваться сквозь щели крыши сарая.