Расклад

эпизод 2

Восемь месяцев назад.

Март выдался щедрым на тепло. Стоя на перроне в бурсацких пальто, мы обливались потом, но снимать их не спешили. Под ними ещё по паре свитеров и вдобавок все карманы затарены бухлом, продуктами, разной мелочью, что могла пригодиться в дороге. В сумке Джина два холщовых мешка, моток верёвки и шахтёрская коногонка. Нас провожал Гена Буряк. Старый кассетник «Весна», — его Гена нежно прижимал к сердцу, — без конца жевал единственную кассету с записью Рода Стюарта. Раз за разом приходилось её вытаскивать, вставлять в одно из двух отверстий, спецом выращенный для этой цели ноготь мизинца, и раскручивать в воздухе.

Мы нервно курили одну за одной, старались пока не думать о том, что нас ждёт этой ночью. Для меня это была первая ходка и, несмотря на тёплый вечер, руки подрагивали. Джин ехал уже второй раз и выглядел более уверенно, временами даже незлобно подъёбывал Буряка.

Решение вызрело давно, ещё с осени, сразу после первой, провальной экспедиции Джина. Им тогда мусора сплели лапти на обратном пути, пару дней продержали в КПЗ, сбили бабки. Суд состоялся на удивление быстро и в итоге сейчас Юрец имеет два года условно. Он не любил вспоминать об этом и всегда сваливал от темы. В течении зимы мы обсуждали свою шнягу чуть не каждый день и к весне уже чесались.

По любому, это надо. Ждали только тепла.

На перроне, посреди уже основательно расчехлённых по теплу горожан, мы выглядели как два пингвина. Все, обходя нас, косились как на придурков.
Да ещё эта моя привычка заложить правую руку за борт шинели, левую картинно за спину, треуголку грозно нахлобучить на лоб и хищно щуриться вдаль, обдумывая, как бы напасть на Польшу.

По сути, корячился вояж в один конец. Надежда конечно есть, она всегда как запасной вариант и в вагоне у нас ещё будет время поразмыслить, но как только выйдем из вагона, — мы вне закона.

Подали состав. Началась посадка, мы простились с провожающим. Забрали у него все, на всякий случай все деньги, оставили только на проезд. Он сам отдал нам и курево. Некоторое время Буряк ещё топтался у окна, строил рожи, лыбился, стараясь нас подбодрить ( кстати, а почему он не поехал? ). 

Поезд, наконец, тронулся и Гена вместе с вокзалом медленно поплыл назад, в прошлое.

Эшелон набирал скорость, направляясь на юго-север. До пункта назначения ехать четыре часа. Общий вагон набит сумками, чемоданами и возбуждёнными красномордыми бакланами, едущими домой после продажи свинины «в городУ». Свободных мест нет. Напоминает старые фильмы о революции, когда беженцы забивались в любые щели, включая третьи полки и тамбур, и неподвижно сидели там, сверкая белками глаз. Сегодня проще — революция победила, — но развалиться всё равно негде. Ничего не оставалось как опустить веки и привычно уйти в себя.

Мы молча слушали железнодорожную дробь, сидя напротив, иногда пересекались взглядами, чтобы тут же разойтись в рассеянной дремоте. Часто выходили в тамбур курить. Проводница с признаками алко-чумы, пару раз задержала на нас взгляд. Для проводников их работа — прикладная психология, все люди открытая книга, а такие как мы с Джином подавно. К бурсацким шинелям не хватало домалевать форменных фуражек с кокардами, чтобы соответствовать виду кочующих беспризорников, сбежавших из ФЗО.

По бокам пара молодожёнов и пожилая женщина с внуком лет пяти. Нигде так судьба не тасует абсолютно разных людей, как в поездах. У каждого своя дорога, своё счастье или несчастье, у каждого свой путь и срок, но сейчас, здесь, мы вместе, такие разные, несёмся в одну точку, сжав судьбы в одну, и от этого принудительного родства у всех на лицах печать.

Ну, или типа того.

Бабулин малыш непосредственно прост, бегает с синей «Фэрари» в руке, со всеми на равных; для него ещё ни границ, ни правил... Страха. Вины. Стыда. И вообще, всего того, что с годами виснет, как комья говна на ботинках. Он со всеми на «ты», ноль внимания на окрики бабушки, свободно из конца в конец по вагону. Я вдруг обнаружил, что завидую пацану, беззлобно, с грустью. Видимо, детство — оно и есть счастье, которого так ищут все.

Молодые мурлычут в углу. Взявшись за руки, не отводят друг от друга медовых взглядов, шепчутся, без конца обмениваются поцелуйчиками, жмутся. Джин, поглядывая в их сторону, склонился ко мне; «Ща блевану». Влюблённые, их единственным желанием щас — укрыться бы где-нибудь в углу и ебстись, не вынимая, по-кролячьи до самой станции. 

Рядом с этими двумя, пришло в голову, что едем мы с ними в разные стороны.

Огни замелькали чаще, — по времени поезд приближался к нашей точке. Справа заблестели стрелы железнодорожного узла, поплыли фонари перрона. Колёса стучали всё медленнее и через некоторое время сердце поезда остановилось. Состав с лязгом дёрнулся, замер. Мы стояли в тамбуре, как перед прыжком. Синяя проводница по нашей просьбе открыла противоположную от перрона дверь, понимающее прикрыла веки и кивнула — «В добрый путь, джанки». 

Мы выпали в ночь.

Туда где поменьше фонарей и глаз. Джин помнил дорогу и мы трусцой ломанулись вдоль полотна по узкой тропинке. Редкие фонари мы огибали по посадке, стараясь оставаться в тени.

Оказывается, Межа — это вовсе не деревня, как вначале я думал, а судя по панораме, довольно такой ПГТ. Вдали, справа от железки, я на бегу отметил, улицы освещены, ездили машины, на дорогах местами чернел асфальт и бродили местные.

Две скрюченные тени перемахнули насыпь и выскочили на дорогу вдоль лесополосы. За спиной остался последний фонарь, мы выпрямились и зашагали уже в полный рост. В прошлый раз Джин тоже был ночью, поэтому не слишком блукал. Главное — свернуть влево на первом перекрёстке, а там держатся всё время прямо, вдоль следующей лесополосы. Стало не хватать воздуха, пришлось сбавить шаг. Карманы с бухлом били по ногам и тянули к земле. Хотелось курить. Скоро уже?

В стороне от грунтовки чернела тьма перепаханного поля. Поле отражалось в чёрном небе с искрами фиолетовых звёзд. А небо... отражалось в поле. Как два чёрных зеркала напротив друг друга. А между ними — мы.

В городе нет такого неба. Автоматически я успел отметить мрачную красоту этой бездны, которую не увидеть, но по которой можно бежать, спотыкаясь о комья звёзд. 

Шинели пропитались потом, от нас валил пар. Джин отплёвываясь, выдавил, что ещё с километр. Я ощущал как вздыбились волосы на загривке. Сейчас наши шкуры не стоили комка туалетной бумаги. Любая пара встречных быков, работяг или мусоров могут без особого напряга нас выставить, избить или замочить. Просто убить. И никто искать не будет. Такие туристы как мы — для них лёгкая добыча. И даже если наши воняющие трупы случайно найдут где-нибудь в стогу сена или наспех присыпанными травой, — то вряд ли кто станет с ними возиться, идентифицировать и опознавать просто потому, что мы в другой области, дома никто не знает где мы и куда свалили, при нас никаких документов, ни бумажек, ни записных книжек — ничего, что может попалить. Об этом мы позаботились.

Пока всё проходило ровно, впереди маячила конечная. Сердце колотилось где-то в горле, — стоит посильнее кашлянуть и оно выскочит изо рта. В горячке и темноте мы было пробежали поворот. Джин вовремя спохватился и мы вернулись. У развилки, где дороги расходились, одна уходила куда-то в поле, — присели перевести дух. Оставалось метров сто пятьдесят. Курить не стали, чтобы не светиться. Через минуту тронулись снова. Обоих подгоняло желание поскорее закончить это всё. Уже не спеша, стараясь ступать осторожно, жались поближе к деревьям. Но, как ни вглядывались в ночь, в конце слегка изогнутой дороги, перед нами внезапно возникли тёмные силуэты длинных одноэтажных строений, похожих на конюшни. Оторопев, мы рванули назад и бегом в посадку. Надо было отдышаться и приготовится к решающей фазе. Выбрав место поглубже, где с дороги никто не засечёт, вытащили вино и закусь. Это был портвейн «777» — «Три топора», самое кассовое бухло тех времён.

Пожалуй, чтобы ощутить прелесть этого напитка, стоило совершить такой марш-бросок.

Стаканов не взяли, пили из горла.

Пить из горла.

Собственно, пить из горла символично. Это стильно, шик, мода пролетариев, выкованная суровым бытом — быстро, энергично и главное, — эффектно. В руке бутылка, другая рука в бок, ноги на порядок шире узких плеч, в позе горниста, трубящего «Зарю» высосать бутылку махом до дна — это нихуя не фиаско, братан. Это круто. Так или иначе, но в народе этот жест вызывал уважение и выглядел по—мужски.

Сейчас нам было по барабану, — по-мужски или нет, мы по-быстрому влили в себя портвейн из горла, намеренно, по пузырю на брата. Пили на голодный желудок, ломали кусками буханку хлеба и заедали ломтями нарезанной ещё дома, варёнки. Минут через пятнадцать, перекурив и поднявшись в полный рост, вышли из посадки и двинулись к воротам на штурм.

Прямо перед нами чернела неприступная крепость пенькозавода.

Здесь изготавливали пеньку из конопли для нужд промышленности. Коноплю выращивали тут же, на окрестных полях. Это была основная сельхоз-культура в этой области. По слухам, где-то в этих местах сеяли и мак, но в данный момент нас интересовал ганж. Старые, перекошенные ворота были приоткрыты, ветер из чёрного поля покачивал створки, разнося далеко в ночь жутковатый скрип. Мы в наглую закурили, зажимая сигареты в кулаках, деловито осмотрелись по сторонам, и вошли в ворота. Вокруг никого не было. Ни лая собак, никакой охраны, никого. Мы крутили головами в полном когнитивном этом самом. Нам же нужны сторожа. Мы ехали сюда, чтобы найти сторожей, перетереть с ними по-взрослому, чтобы не бегать как зайцы по полям. Тем более, мы знали, что собаки тут есть, и собаки такие, что не дай Бог. Мы привезли шесть бутылок водки по 07 и шахтную коногонку. Так поступали другие пионеры до нас, мы надеялись, что бухать в сёлах не перестали, а если водки оказалось бы мало, то колхозники за коногонку могли и, фигурально выражаясь, «поцеловать в писюн». Здесь ценили такие шахтёрские штуки.

Но кругом было пусто. Завод представлял собой несколько бараков, хаотично разбросанных по территории, огороженной дырявой сеткой-рабицей. Прошли ещё немного дальше, вглубь, завернули за угол.

Тишина.

Люди города, мы и понятия не имеем, что такое тишина, какой она может быть только в деревне и только ночью. Её нет там, где постоянный гул машин, заводов, фабрик, вой шахтных вентиляторов, где ночью не смолкают тысячи звуков, природу которых не определить.

Эта тишина была другой, она была густой и плотной, в ней не хотелось шевелится, она почти ощущалась кожей. Как только вошли, она обрушилась на нас, пугая и убаюкивая одновременно. Даже трели сверчков не могли её разворошить, только придавали полноты.

Перед «ямой» мы были готовы ко всему, но... Не к этому. То, что нет охраны, выбивало из колеи, — мы готовились, в расчёте договорится и спокойно затарится без головняка. Теперь висели в свободном парении. Что делать? Если сейчас начать и вдруг объявятся сторожа — тогда пиздец. Тогда уже не поможет ни водка, ни объяснения. Мы прошлись вперёд-назад, оглядываясь на 180 градусов. Ладно, нет сторожей, но чтобы ни одной собаки! Всё это пугало. Свет нигде не горел, но я обратил внимание, что в нём и нет нужды. Вдалеке, из-за огромных скирд конопли, которые рядами начинались сразу за последним бараком, медленно выползал круглый шар Луны. Она ярко осветила всю эту готику, придав ещё более заброшенный вид. Если бы не портвейн, этот пейзаж, залитый холодным светом, мог бы сковать таким страхом, что только упасть, обхватить голову руками, ждать первых петухов и чтобы пришёл хоть кто-нибудь из живых.

Вокруг чёрные поля, в бесконечность, над головой такой же чёрный бархат, усыпанный нереальными звёздами и посреди — останки разграбленного, средневекового поселения.

А в небе такая Луна, что чувствуешь как сама собой вытягивается морда, чтобы завыть.

Наши тени отползли назад к воротам. Как приехавшие на каникулы родичи, мы растерянно топтались на месте. Меня дико кумарило, что водку придётся тащить назад. Бухать западло, — только по необходимости, как сейчас, а так алкоголь интересовал мало. Предпочтение более быстрым ускорителям.

Мы брели по двору, дёргая все двери подряд. Почти все они были открыты, свет там не горел, но заходить внутрь не очень хотелось. Ситуация из ряда вон. Я открыл рот чтобы заорать и позвать кого-нибудь, но Джин меня остановил:

— Стой, Декабрист, нету, и хуй с ними. Ты туда глянь. — Он кивнул в сторону стогов. Я их и так заметил сразу, как только вошли. Мы чувствовали пряный, перечно-медовый запах. Мы стояли и дышали им. Этот запах с некоторых пор вошёл в нашу жизнь, как альтернатива, как приятное решение всех трудных вопросов, из которых главный — а почему бы и нет?

Одновременно, не сговариваясь, не говоря лишних слов, забыв про сторожей и собак, мы ломанулись туда, на ходу вытаскивая мешки.

Две фигуры, почти не отличимые от земли, измазанные Луной и конопляной пылью, медленно кружась и зависая в воздухе, вприпрыжку лезут на стог, падают, снова встают, швыряются снопами, дурачатся, черпают в ладони и осыпают себя и друг друга сухим, зелёным дождём из шишек.

Беззвучно и глупо хохочут.

У скирды закипела работа. Стоял сухой шорох, клубилась пыль. Ссыпали в мешки, трамбовали ногами. Работали молча, старались закончить быстрее. Винцо ещё булькотело по венам, но уже не до веселья. Мы понимали, что теперь отсюда надо делать ноги, как можно быстрее. В течении часа мешки были полными, мы похватали вещи, завязали мешки, как могли, ногами замели следы и побросали обглоданные снопы ближе к скирде. Спустя несколько секунд уже бежали через завод, прогибаясь под грузом. Теперь есть что терять; я, выпучив глаза, вертел головой по сторонам. Вот щас, вот щас будут тебе и сторожа, и собаки, и какава с чаем. А то и мусора со стволами. Бес паники плясал и путался под ногами, некоторое время я даже бежал зажмурившись, надеясь что это сон, ёбаный сон, проснуться бы дома, в своей уютной кроватке, вскочить в холодном поту, захныкать и позвать маму, а потом с нечеловеческим облегчением снова рухнуть на матрац.

Но нифига. Перед глазами маячил плакат с мужиком в будёновке, он толстым пальцем тыкал в меня и надпись внизу: «Я тебя туда не посылал!»

Путь до ворот казался бесконечным, хотя и занял всего пару минут. Вскоре мы уже летели за территорией. Всё ещё не веря в то, что произошло, — затылком и спиной я ожидал погони, кованный топот, лай псов, свист пуль, шабаш летящих в ступах ведьм, клыки упырей. От «Трёх топоров» остались две кувалды, хуячивших в виски поочерёдно. Джин пыхтел где-то впереди и вряд ли чувствовал себя лучше. На повороте упали в посадку, высунув языки и отплёвываясь клейкой слюной. Пока приходили в себя, решали что делать. Ещё на заводе вспомнили, что лоханулись — не взяли сменной одежды. Будто черти, — лица, волосы, вся одежда укрыты густым налётом драпа и духан от нас за километр. Вначале хотели выбросить после завода пальто, — теперь пришлось оставить. Они хоть как-то скрывали запах и грязь. Надо только рожи где-нибудь вымыть.

Не доходя до станции, нырнули в тень стрелочной будки. Платформа — вот она, недалеко и по времени вроде успевали. На часах три ночи. Ровно в три через Межу должен проходить скорый «Львов — Жданов». Стоянка две-три минуты.

А вот он и показался.

Успели минута в минуту.

Выждав, пока остановится, подскочили к ближайшему вагону, забарабанили в дверь. Для пассажиров двери открывались на перрон, да их почти и не было в такое время. Проводник — мужик, Слава Богу! — услышал. Открыл дверь, молча помог затащить мешки, потом подал руку, так как с этой стороны до ступенек высоковато, — и так же молча, кивком головы повёл за собой, указал свободные места. Вот они какие бывают, проводники-то.
Действительно, а чо говорить, когда и так понятно? Не пальцем деланные — знаем, где ездим. 

Мы отдали ему дежурный червонец, перетащили мешки в один из двух туалетов, он тут же закрыл его на ключ. Он сам посоветовал и сказал, что так «роблять уси ващi». Майжэ Кожэн Дэнь. От души отлегло. Упав на полки, мы замерли без сил и лежали так до Авдеевки.

Заснуть я и не пытался. Глаза не закрывались. Теперь все мысли были, как бы добраться до вокзала, где полно мусоров, а оттуда — до нычки. О чём думал Джин не знаю, — он так же неподвижно пялился в верхнюю полку невидящим взглядом.
Померщилось, что вот проводник предложит нам сейчас чайку с лимоном, — та можэ вы бажаетэ кавы? — принесёт хрустящие тугие простынки, заботливо укроет, подтыкав со всех сторон и под горлышко поправит — чтоб теплее... ободряюще потреплет по плечу: мол, не тужи, хлопче, всэ будэ ныштяк.

Я мысленно улыбнулся. Межевая с каждой секундой всё больше оставалась в прошлом. Я ещё не отбивал всего, просто не верилось, что едем обратно, да ещё и с травой. Может я заснул в поезде? Всё-таки этот рейс очень, очень странный и отдавал какой—то мутной гоголевщиной. Отсутствие сторожей на заводе ломало порядок вещей.

Такого просто не бывает.

Может мы заглянули в реальность с чёрного хода? Или попали в чёрную дыру? Хотя оно и на руку, но в этом по любому было что-то не то, пугающее. На ум лезли мысли о Летучем Голландце, Бермудском треугольнике, о всяком таком говне.

Неудивительно что впоследствии, услышав эту историю, верили нам далеко не все.

Монотонный ритмичный стук сквозь толщу воды, где-то мелькали тени, вокруг истерика и непрерывное движение, тысячи мелких бесов обрели плоть и гнались за мной сквозь летящий поезд, через дремучий лес, обдирая кожу клочьями о ветки, швыряли в меня тяжёлые сумки, мешки, в которых звенели бутылки и ржавые подковы; на длинных звенящих цепях, прикованных к босым ногам, в утеплённых фланелевых трусах до колен, но в кителях с погонами и фуражках, бежали толпой милиционеры и яростно свистели почему-то в маленькие детские флейты... Я спотыкался, падал, а они визжали, бросались и грызли мои пятки, потом поволокли куда-то за волосы, — я увидел нестерпимо сияющую жёлтым светом тропу, встающую над лесом, — она уходила ввысь, прямо к огромной, Полной Луне, и лицо её было настолько знакомым, что.

Очередной толчок заставил раскрыть глаза. За окном светало, поезд плавно переходил с галопа на размеренный шаг — это означало, что конечная близко. Во рту металлический привкус пополам с коноплёй, голова гудела, хотелось пить.
Растолкать Джина было непросто, потом забрать мешки из туалета, наспех умыться и стать первыми у дверей.
Поезд уже дёргался в судорогах, мы напряжённо зыркали по сторонам, решая куда выйти. По перрону бродили сонные люди. Проводник флегматично, не поднимая глаз, открыл чёрный ход и мы попадали на рельсы.

Ваше слово, товарищ ноги!