Битва в пути

Два месяца как утверждённый в должности главного инженера ***-ского моторостроительного завода Игорь Алексеевич Галямзин ехал в главк на квартальный отчёт.

Ехал впервые, поэтому настроение у него было соответствующее.

И не то чтобы было ему боязно — он был, как принято говорить, из молодых и ранних, и к возможной неудаче относился философски — как назначили, так и снимут, жизнь на этом не кончается, но в глубине души считал, что при том, сколько времени и сил он отдавал заводу, это было бы несправедливо.

Хотя проблем на заводе было более чем. Уж кто-кто, а он, как главный инженер, знал о них не понаслышке.

Срывались сроки запуска в серию нового вертолётного двигателя из-за неполадок с трансмиссией, — а ведь это оборонный заказ, за это по головке не погладят, монтаж и наладка двух новых, импортных расточных станков шла медленнее, чем он планировал — приехавшим зарубежным спецам понадобились дополнительные инструкции, а без инструкций они ни шагу вперёд, заводские левши готовы были всё сделать и без инструкций, но а кто потом отвечать будет, если не дай Бог, что случится?, как обычно, смежники подводили с комплектующими, но несмотря на периодические сбои в поставках по двум основным, серийным двигателям они шли с опережением графика, что и было главным козырем Галямзина в докладе на предстоящем совещании.

Хотя большинство цифр сидело в голове Галямзина будто впечатанные, войдя в купе и раздевшись, на своей нижней полке он обложился бумагами, еще раз сверяя и перепроверяя цифры, чтобы завтра в главке ненароком не пустить пенку.

В купе было трое — кроме него, еще две женщины. Благо тётка за сорок быстро постелилась над ним, и залезла спать на свою вторую полку, бабка на нижней полке напротив заказала себе аж два чая и неспешно сёрбала его вприкуску с домашними плюшками.

Почему-то это громкое сёрбанье и постоянное позвякивание чайной ложечки, размешивающей сахар, раздражали Галямзина.

Будто в ответ он начинал еще сильнее шуршать своими бумагами, а бабка исподлобья только и зыркала на него своими глубокими, чёрными глазищами, как кот на мышь, и неодобрительно молчала.

— Опять двадцать пять! — с досадой подумал Галямзин.

То ли в силу его перфекционизма, то ли в силу каких других причин, с людьми отношения у Галямзина складывались сложно. Если по техническим вопросам его авторитет не подвергался сомнению, то в организации производственного процесса то и дело проскальзывали ляпы.

— Больно петушистый ты, Игорь Алексеевич! — даже сказал ему как-то в сердцах директор завода, человек старой закалки, — С людями надобно б помягче...

...Ночью Галямзин проснулся от резкого, скрежещущего звука приоткрываемой двери купе.

Полусонный успел увидеть край халата соседки-бабки напротив.

— Наверное, в туалет пошла, — решил Галямзин. И почувствовал, что ему тоже не мешало бы отлить. Приподнялся на полке, и отбросив одеяло, опустил ноги.

Из коридора вагона, из щели, которую оставила бабка, яркий свет проложил дорожку как раз в сторону его полки, свет можно было не включать.

Галямзин нагнулся нащупать свои ботинки.

Обувь тётки со второй полки нашёл, а свою — нет. Удивился. Нагнулся сильнее.

Поводил рукой справа от женских полусапожек, слева — пустота.

— Что за чудасия? Неужели я так глубоко их засунул? — озлился Галямзин.

Он опустился с полки на пол купе, встал на четвереньки и сделавшись похожим на щенка, заглядывающего под диван, куда закатился любимый мячик, заглянул под полку.

Ботинок не было.

— Спиздили! — как ожгло Галямзина.

Первая его мысль была, — Позорище-то какое!

Затем натренированный на суровой производственной прозе жизни мозг Галямзина разложил по полочкам остальные мысли: появиться в таком виде в главке немыслимо! купить что-то в магазине он не успеет, да и как по улице идти? даже до полицейского участка на вокзале придётся идти в носках, а они у него чёрные, на снегу будут выделяться, все увидят — какой стыд!

От нелепости и ужаса ситуации Галямзин почувствовал, как его волосы на голове буквально становятся дыбом, а на глаза предательски наворачиваются слёзы.

— Господи, за что мне это испытание? — издал Галямзин глас вопиющего в пустыне.

Будто услышав, Господь смилостивился.

Лязгнула дверь в купе, и в открывшемся проёме Галямзин увидел носки своих родных ботинок.

Из которых торчали худые ноги бабки-соседки.

Она вошла в купе, закрыла за собой дверь, села на свою полку и только потом неспешно начала стягивать с себя галямзиновские ботинки.

Как известно, от любви до ненависти — один шаг.

Божья благодать, сошедшая было на Галямзина, мгновенно трансформировалась в неистовую злобу.

Еле сдерживая себя, он прошипел, — Вы что... — и быстро подобрал единственно верное слово, — совсем охуевшая?!

Бабка обиделась, — Чего это совсем?

Галямзин аж зашёлся в возмущении, — Да вы знаете, кто я?, — повысив голос на «я».

— Головка от хуя! — невозмутимо ответила бабка.

И пошла в атаку, — Сам подумай — зачем мне с сапогами морочиться, ежели твои ботинки рядом отдыхают?

С обидой поджала губы, — Подумаешь, делов-то — чай, не сносила! Ты, милок, будь проще, — глядишь, и люди к тебе потянутся! Да ты не гоношись, вспомни, как Палыч-то говорил — в человеке всё должно быть прекрасно — не только одёжка, — усмехнулась, — и обувка...

— И откуда знает? — удивился Галямзин.

И неожиданно схлынула куда-то злоба, а душу заполонила радость, — да разрешилась проблема, всё путём!

А бабка совсем миролюбиво, как по-родственному, сказала, — Да беги уже, сынок, ты ж вроде тоже хотел?

После совещания в главке Игорь выпил.

Немного, но достаточно, чтобы радость от того, что пронесло, что всё обошлось, а начальник главка его даже похвалил, стала еще ярче.

Но когда вечером сел в поезд, глянув на смурных, мрачных попутчиков, вдруг и сам помрачнел.

Почему-то вспомнил давешнюю ночную бабульку и стало ему как-то непередаваемо грустно и печально.

Почудилось, будто прошлой ночью не бабулька, а бабочка, красивая, весенняя, коснулась его лёгкими, тончайшими, невесомыми крыльцами и неслышно что-то прошептала, — как пожелала.

И сгинула.

Навсегда.