ПОЧЕМУ Я НЕ ПОЮ

Их двое. Они стоят под высоченными соснами и молчат.

Пронзительно тихо и сумеречно среди редких деревьев. Легкий морозец, снег еще не выпал, но земля уже пристыла в ожидании и готова его принять.

Мужчина невидяще смотрит вверх. Как дальтоник, который времена года определяет по перепадам температуры, осадкам и чёрно-белому вокруг.

Мужчине чуть-чуть за тридцать, рядом мальчик. Папа и сын.

У мальчика светлое пальто в клетку, с фиолетовой полоской, странного фасона и пуговицами слегка в перекос, навсегда пришитыми папой. Воротник и шапка коричневые, линялый мутон. Шапка похожа по форме на спичечную головку, и черные, покусанные шнурки разной длины, крепкие на холоде, свисают обрывками проводов. Мятые сапоги на вырост улыбаются белыми, истертыми носами навстречу выпирающим коленкам брюк.

У папы поношенное, зауженное пальто с просинью и робкой претензией на фасон, мягко принявший фигуру владельца. Толстый шарф, суицидально скрученный на шее хозяина. Глядя на его прическу, вдруг задаешься вопросом — почему столько романтических восторгов по поводу пуха, а морщинистая лысинка облетевшего одуванчика — неинтересна.

— Какая тишина, — молча удивляется отец, — вечность состоит из тишины. Она питается шумом. Перетекают одно в другое, словно прозрачная вода в стеклянных колбах, но не до конца, а что-то остается на донце и в каждом — по-разному. И всё повторяется вновь.

Мужчина переводит взгляд на тупые носы черных ботинок, вспоминает некстати, что у него протертая до прозрачности пятка на правом носке. Он пытается примириться с этим, но досада цепляет и раздражает, словно заусенец по краю ногтя.

Про носок и пятку знают сын и — Неприкаянность.

Она давно прижилась вместе с ними. Её легко приметить со стороны. Достаточно беглого взгляда. Вы можете долго не замечать дырку в собственном кармане, но окружающие её видят сразу. Трудно сформулировать точно — на что похожа неприкаянность. Это как укол — его ждешь, он уже сделан, а ты и не успел заметить когда, но такая инъекция сразу всё меняет. Подъем духа или глубина падения ничего не значат.

Люди при встрече с ней отрешаются от внешнего и у них внутри возникает сосредоточенность. Каждый пытается ответить — почему? А, вдруг и со мной такое возможно? И еще — разве так — справедливо?

Потом это проходит, но не у всех — бесследно.

— Если бы люди пели, как птицы и совсем разучились говорить? Им стало легче? Они отвыкли бы ходить и стали летать. — Мальчик пожал плечами, поправил шапку.

Мелькнул бледный след на руке от зеленого фломастера.

— Не у всех есть слух — вот в чём проблема. Одни поют, как дышат, красиво и естественно. Другие — орут, третьи скрипят. По-всякому.

— Главное — чтобы все понимали?

— Легко сказать, а как это превратить в знаки?

— Ноты-то уже — придуманы. Я сам видел.

— Они удобны для музыки, пения.

— Зачем птицам ноты? Они и так летают себе, радуются. — Сказал мальчик.

Мужчина хотел его поправить, но передумал:

— Представь — все поют, а не летают, толкаются и — пока научатся, пропадёт желание петь. Всемирный тарарам начнётся.

— А тебе никогда не хотелось петь?

— Очень хотелось. Я всегда завидовал... твоей маме. А летал — только во сне — пока рос, рос... вырос. Вот, такой, вот — как теперь. — Сказал с легкой обидой, раскланялся и глянул себе под ноги.

— Может люди летали когда-то совсем давно-давно. Ужасно давно, а теперь даже вот — не могут вспомнить? Стали толстые в пальто, — пожал ватными плечами мальчик.

Громко звонит мобильник. Папа быстро смотрит на сына, отворачивается:

— Да. Извини, можно, чуть позже, — что-то ещё бормочет, телефон скользнул в широкую лузу кармана пальто. — Так вот. — Разводит в стороны руки. 

Поднимает голову. Над ним верхушки сосен и сейчас он словно бы, глянул на себя с высоты.

Так естественно получается у женщин и отлетающих душ.

Впервые за много дней он увидел краски вокруг, удивился и пожалел, что сейчас октябрь, а не яркий, пестрый июль, тепло и легкая одежда.

Он скинул с себя сутулость, распрямился, стал выше, и оказалось, что небо совсем близко, оно сплошь белое от снега внутри, как большая пуховая перина, а сумрак от сосен.

Они машут ветками, будто провожающие с перрона, в окно, что-то беззвучно говорят и надо напрячься, чтобы слово ожило и согрело смыслом.

— Скорее, всего, они говорят: «Счастливого пути!»

Он глубоко вдохнул:

— Орлы — высоко летают, красиво, а не поют, только клёкот издают. —

Гордые такие. Видишь ли! Орлы!

— Там холодно и мало воздуха. Помнишь — ты рассказывал мне в самолете? — нахмурил светлые бровки сын.

— Да.

— А можно так запеть, что не почувствуешь себя... Станешь сплошным звуком. Когда закричишь громко — оглохнешь, ни рук, ни ног не осталось. Всё звенит и ты — звенишь. Или ветер навстречу, бежишь, летишь, ничего не слышишь. Дышать трудно, а ветер лезет в рот, в нос, в уши. Это тоже — полет?

— Ощущения... возможно. В каком-то смысле — да.

— В каком?

— В самом главном. Есть у человека такой внутри... кусочек свободного пространства.

— У всех?

— Думаю — да, только не все знают — где он. Сплошное беспокойство. И у всех — по-разному. Душа — это называется.

— Что ли — без своего места? Где попало у всех?

— Это такое состояние.

— Как гланды?

— Нет, они совсем... не так.

— А камень, вот — мрамор? Он же — молчит.

— Он тоже — говорит. Смотришь на него и пытаешься понять. Очень трудно понять тех, кто молчит. Красивый, а молчит! Даже обидно бывает.

Мальчик вздыхает, пожимает плечами. Шапка приподнимается, и выражение лица становится озадаченным. Лицо бледное, даже на свежем воздухе, от этого глаза ещё больше — синей лазурью, нос заостренный, птичий.

На куст присела синица, заглянула снизу им в глаза черными бусинами, попыталась узнать, повертела головой, едва приметно, словно ресницы соприкоснулись — тихо и загадочно. Молча оценила. Ничего для себя не обнаружила.

Отец вздрогнул, искоса глянул на сына.

Птичка качнулась обиженно, отпружинила на ветке и упорхнула так же бесшумно, как и появилась, словно и не было её вовсе.

Отец с сыном замерли. Постояли. Ветка тихо двигалась, словно прощаясь.

Они посмотрели вслед синице, подождали немного.

Отец уютно спрятал в своей большой горсти шершавую ладонь сына, она быстро согрелась и стала мягкой.

Сын сунул вторую руку в карман, вздохнул. Белое облачко мгновенно унеслось ввысь и пропало.

Они молча пошли между оградок. Сын чуть впереди, как поводырь. Фиолетовая полоска и квадратики пальто исказились, хлястик и рука сына, протянутая отцу стали похожи на гипотенузу.

— Как мама — никто не сможет спеть, — подумал сын.