"УБИЙСТВО НА ЗАКАТЕ"

         – Вам не страшно? – спросит кто-то в шуме ветра.

           Оглядывается, никого нет.

           Страшно становится потом, когда проскочишь опасный предел, минуешь его, и кажется, что чудом уцелел.

           Он смеется, захлебываясь ветром, утирает слезы.

           Как огромно пространство моря, понимаешь, стоя на берегу, а не  в дальнем плавании.

           Там другие мысли, они спешат к берегу, опережая бег корабля, тогда представляешь очертания береговой гряды точнее любой карты, меняя расстояния впереди, комкая пространство сзади.

 

            Во время прогулки по берегу рождаются мысли, слова. Их приносит невидимо упругий ветер.

             Позади жизнь. Мечта и цель могут быть сторонами одной медали, не всякий ее удостаивается. Настоящая мечта крепнет со временем, набирает мощь, скорость и высоту, становясь похожей на бронебойный снаряд, стремительно летящий в нужном направлении, сметающий препятствия на своем пути.

 

            Мечта, как мачта для паруса.

            Это цель, которую достигли.

            Бывает так, что на это и жизни мало.

             Он остался один. На берегу одиночество ощущается острее, чем в троллейбусе, а дома вообще по-другому, но оно всегда теперь с ним.

             Человек – материк. Если от материка откалывается часть суши, значит, умер близкий  человек.

             «Острова в океане».

             Нет никого, чтобы был он сам по себе, есть лишь те, кто сам в себе, в согласии или не согласии с собой.

             Морем можно наслаждаться безнаказанно,  не тревожась о том, что куда-то опоздаешь, не заботясь о времени, не загоняя себя в сиюминутное, оставив самое дорогое, чтобы думать о нем.

             Со скоростью,  удобной для себя, путешествовать в туннелях времени, не боясь заблудиться.

             Лучше всего двигаться пешком, так больше увидишь. Потом будет время над этим поразмыслить. Это создает хорошее ощущение созидательности,  поднимает настроение.

 

            Просыпаясь, он сильно вытягивается на матрасе, до самых кончиков пальцев, да так, что иногда сводит икры ног и в правом боку возникает легкое покалывание. Закрадывается странная мысль, что теперь он встанет с кровати и рост его непременно увеличится, ненамного, на пару сантиметров.

             Это от того, что хорошенько выспался, бодр, давление, хоть и ненадолго, зафиксировалось в норме, приличествующей возрасту, сам он  восстановился и не успел еще утомиться в незначительной важности домашних дел.

              Потом открывает глаза, садится, спустив ноги на мягкий коврик, слегка раскачиваясь, словно медитируя, держась руками за край матраса. Отмечает, что кровать не отозвалась скрипом, значит, не такой уж он и толстый.

              Расправляет плечи, выгибаясь, сообщая обратный изгиб спине. Только потом поднимается плавно, чтобы не мельтешили стайкой дрозофил серые искорки в глазах. Зевает сладко, с наслаждением, на крайнем пределе, до легкого хруста в пояснице, слезинок из глаз. Вытягивает вверх руки, потягивается, распрямляя к потолку дощечки подрагивающих ладоней.

              «Физзарядка» окончена, пора влезать в домашнюю одежку.

               Один в спальне.

               Бреется, умывается, но  не сразу – после завтрака проходит полчаса, а то больше и только потом приводит себя в порядок.

              Одевается, спешит уйти из дома. 

               Стоит задуматься о чем-то, и окончится тем, что уехать  не получится.

                Поэтому сборы краткие, энергичные.

               Среда, тот день недели, когда он сначала спешит в магазин, покупает продукты на несколько дней:   котлеты, блинчики, овощи – все по большей части консервированное и замороженное, чтобы можно было минут за двадцать разогреть в духовке, когда вернется вечером, проголодавшись после прогулки. Несколько яблок.

                Тащит тяжеленный рюкзак, синий, надежный, удобные лямки: очень давно уговорила купить жена, на рождественской распродаже. Выгружает содержимое в холодильник, заполняет морозилку.

                Утром следующего дня будут побаливать плечи, он уже знает, как это будет,  но через пару дней все пройдет.

                 Потом налегке – книга и термос с водой – спешит на вокзал.

                 Словно не был на море много дней, хотя приезжал сюда только вчера.

                 Ветер в лицо, каждый раз он пахнет по-разному. И лес разный, в разные дни и времена года, и даже электричка, усталая  и старая, не много в ней романтического, но все равно это движение.

                  Идет по знакомым запахам, как ищейка, взявшая след. В них для него таится особенная прелесть. Он начинает ощущать усиленное сердцебиение и тихую радость от предстоящей встречи с морем, сулящей короткое успокоение, предвкушение приятной усталости, когда дойдет он до другого конца длинного пляжа. Потом свернет на дорожку в лес. Выйдет к безлюдной станции.

            Нагрузка отзовется в коленках, потом, у окна электрички, торкнет в сердце – таком большом, набухшем от кислорода, терпкого воздуха – особенной тяжестью накопленной энергии жизни.  Под перестук колес возникнет в нем сложное послевкусие: горькая сладость потери и желание терпеливого ожидания своего неизбежного часа. Исполнится он мудростью от простой банальности, что не вернуть уже того, что потеряно, и нужно лишь завершить достойно  дни, сколько бы их ни осталось, ведь здоровье, как и хороший коньяк, до какого-то момента становится дороже из-за издержек, но может и обесцениться, если слишком затянуть процесс.

              Смотрит в окно не видящим взором, внешние звуки сопровождают его размышления привычным фоном, не отвлекая от пристального, чуткого вглядывания в себя самого, в жизнь, такую пеструю, промелькнувшую в коротком пробеге минувших лет. Временами странных, но таких разных, переменчивых,  и у каждого своя цена, а за некоторые, их совсем немного, и не удалось расплатиться, как ему кажется, потому что они просто бесценны.

               Мысли о совершенстве покажутся от этой черты неуместными, он и не думает об этом. Были разные испытания, он старался встретить их достойно, вот и все, что необходимо знать  на эту тему.

              Это потом, а теперь он чувствует мощный приток крови, нетерпение, сильное желание поскорее выйти на берег.

             От станции слышен немолчный гул ветра, шум раскачивающихся под его напором деревьев. Погода на берегу может диаметрально отличаться от той, что была в городе, да и здесь, на станции, она немного другая, хотя до берега идти всего минут пятнадцать.

              На вершине дюны шквалистый соленый ветер продувает насквозь, дерзко, хулигански срывает с головы капюшон, заставляет поворачиваться к себе спиной, швыряет  в лицо горсти песка, тот набивается в глаза, скрипит на зубах. В какой-то момент, словно нащупав мундштук дудочки, воет тоскливо, с переливами.

             Море яростно, всей мощью необузданного  существа, рвется к людям, выворачивая мрачные глубины темной воды, вырываясь из удавки береговой линии. Мстит стихия человеку за его побег из морских глубин на сушу. Возможно, даже мечтает вернуть его назад?

               Шторм – припадок бешенства коней Посейдона, с клочьями пены на губах волн.

               Одной волны не бывает, следом за ней несутся табуны других.

               Волны  – гривы коней, водоросли – хвосты. Трутся кони боками, крупами.

               Сколько видно глазу, они идут накатом, высокие, прекрасные и гибельные.

                Не существует застывшей волны.

                Такая погода в радость.

                 При ходьбе в рюкзаке падает набок термос. Слышен плеск воды о стенки, похожий на  жадное лакание собаки.

                 Останавливается, достает термос, пьет неспешно, вспоминая этот веселый звук.

                 Время конкретно в том месте, где находишься сейчас.

                   Частые переезды родителей в его детстве привели к этой формуле.

                  «Я, как влюбчивый юноша, мгновенно начинаю привыкать к новому месту, при этом так и не научившись спокойно принимать перемены, но и не печалясь о том, что осталось позади: слишком коротко было оно в том месте моей жизни, из которого так быстро уехали».

                    Однако первая же новость о переезде, предстоящей дороге вгоняет его в  особенную грусть, похожую на легкую задумчивость в преддверии неведомого будущего.

                   Сама мысль об этом меняет настроение.

                  Так глубоко сидит в нем «таборное» детство в рабочем поселке мостостроителей.

                   Должно быть, поэтому он не стал продолжателем дела отца, отдавшего мостам много лет. Да отец и не сильно его к этому принуждал, хотя всегда говорил, что строить мосты очень  трудно, но благородно, потому что они соединяют, сближая разные берега, людей и части света.

                   Хотел ли он понравиться отцу, как это бывает у мальчиков? Отец был авторитетом, которого побаивался, много думал об этом, переживал долгие его отсутствия дома, потом что-то важное пригасил в себе и тоже стал молчаливым, закрылся.

                      Вспоминая сейчас то время, он понимает, что толком-то отца и не знал, не успел узнать, вот почему и побаивался.

                      …Накинул старенькое пальтишко, выскочил на улицу. Зима. Сунул руку в карман. Там что-то было. Достал сто рублей. Серая плотная бумажка  с портретом Ленина. С друзьями потопали в буфет Дома культуры неподалеку. Напились газировки «Дюшес», наелись пирожных. Он расплачивался за всех. Скоро и незаметно денег не осталось. Уже стало темно, он пришел домой, ужинать отказался. 

                       Отец обнаружил пропажу заначки.

                       Он где-то читал про такое наказание – коленками на горох. Теперь и сам попробовал. "Педагогика" той поры.

                       Желтый, крепкий, как свинцовая дробь, теперь стал реальностью в его жизни.

                       Молчал, бычился, страшась гнева отца, такого сильного, что и не вспомнит, сердился ли тот так бешено прежде.

                        Оглох, закрылся от крика отца, который тряс перед его носом старым ремнем, а он опустил голову, стоя на коленях, смотрел на солнечные брызги гороха на газете, пока боль требовала, чтобы немедленно встал.

                        Это ошеломило и опрокинуло его сознание. Он молчал, не каялся,  еще более зля этим отца. Терпел изо всех сил. Понимал, что виноват, но не настолько же.

                         Показалось, что длилось бесконечно долго, хотя на самом деле минут двадцать, пока мама не пришла в коридорчик, не увела отца, не подняла его с колен. Боль  заполнила его целиком. Потом каким-то образом сместилась во времени и пребывала в нем всю его жизнь. Это было неизбывное горе. Хотя кого можно было удивить поркой нашкодившего пацана в то время? Какая же это трагедия? Реальная педагогика той поры. И шутили сообразно: «Угостить витамином «рэ» – то есть ремнем.

                         Всякий раз словно приникал  к замочной скважине со стороны лестничной клетки, всматриваясь в пространство тесного коридора, стараясь не упустить ни одной мало-мальски важной детали, припомнить их как можно больше, мгновенно осветив памятью. Этот взгляд со стороны словно делал его на время посторонним, но не беспристрастным, наблюдающим с горечью за людьми, которые открылись ужасной, непонятной ему стороной.

                         Угостил друзей. Да, взял без спроса деньги, но эти деньги отец утаил для каких-то своих дел. Тоже, наверное, хотел угостить, но своих друзей. Какое-то разбалансированное добро, а зло оказалось, наоборот, сконцентрированным, сосредоточенным, и вот эта несобранность, неуместность доброго дела сбивала с толку, пробуждая зло.

                          Не пользовался этим потом, в своей семейной жизни. Отверг. Возможно, потому, что главным итогом этих воспоминаний было сильное чувство унижения, чего он никак не желал любимой дочери.

                        «Я рос в той реальности, которая сложилась до меня, и пытаться ее перенести в сегодняшние реалии, было бы неверно. Но куда деться от воспоминаний. Я счастлив, что они у меня есть, хотя и не все вспоминается с одинаковой радостью. Душе свойственны разные эмоции».

                       Теперь это далеко, умозрительно. 

                      Надо выкинуть часы в море и наслаждаться свободой. Он один сейчас на берегу, и это замечательно.

                      Часы давно не носит.

                       Смотреть пристально и слушать, слушать звучание живой материи моря, с восторгом чувствуя, как плавно отключается вестибулярный аппарат, приученный к городскому ритму, подчиняясь движению волн,   отключая земное притяжение.  Слиться, двигаясь в унисон, и следовать к главной цели.

                        Вечная перемена мест правды жизни и реальности вымысла похожа на юлу, вращающуюся с большой скоростью. Тогда метка сбоку сливается в сплошную полосу, сложно определить, где же она в конкретный миг, и ловишь себя на мысли, что меток много и занятие это сложное.

                       Сиротливый, неузнаваемо пустынный после лета пляж: редкие, заколоченные на зиму павильоны, скамейки, хаотично разбросанные за ненадобностью, и лес, сколько видно глазу, дугой уходящий вдаль неровной каймой поверху деревьев, усиливают чувство одиночества.

                     Лес темно-зеленый, с голубоватым оттенком прохлады в глубине. Светло- коричневые стволы сосен с рыжеватыми чешуйками отлетающей коры,  кривизна березовых стволов, сложенных из отслоившихся лоскутков бересты и черных прочерков, просвечивающих сквозь  красноватую  кору кустарников.

                    Прилив утащил кочки с «ирокезами» травы на затылке, небольшие кустики ивы, которыми укрепляли дюны. Идти по ним трудно, как по колдобинам, не ходьба, а ковыляние: быстро не получается, скоро устаешь и прелесть прогулки теряется.

                    Настоящий экстрим во власти погоды. Понимаешь, что один на один со стихией,   подстерегает реальная опасность, а помочь будет некому. Но это даже нравится.

                    Слился с этим местом, где провели они вдвоем много хороших дней, но не с людьми, которые его населяют.

                    «Преодоление необходимо, чтобы самоутвердиться. Я возвращаюсь домой, вспоминая, о чем сегодня думал, к какому выводу пришел, или под впечатлением от чего-то простого, хорошего, что попалось на пути. И  так ли уж важно, если я  не ответил на какой-то свой же вопрос. Уходил из дома один человек, возвращается другой, окружающие этого не знают, а я надеюсь, что вернулся лучше прежнего. Это похоже на старинную монету, потемневшую от времени, которую почистили,  и стало видно ее достоинство. Маленькое открытие в привычном мироощущении».

                      Именно дома догоняют вопросы, и это особенно заметно, потому что все тут так же, как и было, когда он уходил. Уют, созданный женой, почти не меняется. Он пристально в него всматривается, в который уже раз, и тогда начинает казаться, что что-то все-таки чуть-чуть, но изменилось, он это чувствует, но что именно, не может припомнить.

                      « Она приходит проверить. В разное время, не обязательно ночью. Я слышу ее шаги. Описать невозможно, но я знаю, как это, когда она передвигается по дому в мохнатых тапках из коричневой овчины. Я готов вскочить навстречу, с криком, едва не плача: ты так рано ушла, слишком рано, а я еще полон сил. Мы прожили в любви много лет. Кто-то скажет, что в такой истории не бывает пятьдесят на пятьдесят. Это верно. У каждого из нас была своя «версия», именно поэтому мы умудрились прекрасно прожить в таком союзе, но наше время вышло. Наше общее время истекло».

                       Чем крепче брак, тем труднее его сохранять, и совсем тяжело, когда он разрушается на твоих глазах, а ты не в силах это исправить. 

                        Он следит за тем, чтобы все оставалось как прежде, ведь именно здесь особенно больно от потери любимого человека,  поэтому не решается кардинально изменить свой уклад: что-то выкинуть,  поменять обои, покрасить двери,  сменить занавески. Условно говоря, стереть некие символы, так будоражащие память. Болезненно дорожит ими, хотя понимает, что, оставаясь в прежнем окружении, этим сознательно причиняет себе дискомфорт.

                        Никого не хочет впускать в это пространство.

                      Недавно понял, когда старинный знакомый перезвонил, извинился и отменил назначенную встречу, и он, не особенно вслушиваясь в причины, искренне обрадовался, хотя на словах сожалел.

                        Снова воспоминания.

                         Память перегружена, тянет вниз, оттого сон тяжек, короток. Похоже на озеро, перенасыщенное солью: выталкивает, не дает возможности нырнуть,  простое любопытство настаивает на том, чтобы нырнул глубже.

                        Некоторые воспоминания вовлекают в свое действо, он испытывает неподдельное волнение, реагируя самым непосредственным образом, даже может непроизвольно заговорить, увлечься, находясь в центре мизансцены, жестикулируя, словно напротив него собеседник.

                         Так в одиночество входит придуманная реальность воспоминаний.

                        «Привык ли я к одиночеству после ее ухода? Пожалуй, нет. Слишком мало времени прошло. Привыкну ли? Научусь уговаривать себя в каждом дне, мгновении, когда буду вспоминать о ней, что это химера, что ее нет?»

                       Острое желание сохранить, ничего не упустить и закрепить в памяти. Напитаться, напиться всласть образами, сделать их зримыми. Каждую часть с частью получится  счастье.

                        Снова поиски истины. Она вроде бы ниоткуда, но репрессивна, потому что, найдя ее, надо будет предпринимать какие-то шаги в отношении себя, других, и не всегда позитивные, и не наказуемые. Часто наоборот, и казнишь себя за собственную дотошность.

                          Истина может быть горькой, как лекарство, несущее выздоровление, но ищешь в ней еще и сладость открытия, потому что это тоже часть человеческой природы. Таблетки сверху сладкие, глазированные патокой, и приятно ложатся на язык, а внутри горькие, и надо вовремя проглотить, чтобы избежать горечи.

                           Воздается же не только по делам, но и по грехам. Только узнав причину греха, я смогу взять его на себя. С какой целью? Извлечь выгоду, как Германн в «Пиковой даме», предлагавший старухе облегчить ее участь, если он заполучит выигрышный расклад?

                            Ценой убийства.

                            Нет, конечно! Открою что-то важное в себе, близких людях, ушедших, но безмерно дорогих. Станет понятней, как мы жили. В самых разных, непростых обстоятельствах, умудряясь любить и дорожить этим.

                             Оберегая и сберегая друг друга.

                            Заботились об этом, когда были рядом? Не причиняли ли другим душевный  дискомфорт и муки?

                             Слишком много было в нас ещё здоровья, транжирили его бездумно, словно жизни впереди было лет на двести,  без болезней, суровых испытаний.

                             Теперь я  могу часть этой тяжкой ноши взвалить на себя. Это будет добровольная моя епитимья, мой выбор. По отношению к моей семье, ко всем, кто еще жив, и тем, кто уже далеко и не вернется с той стороны реки.