Грибные дни

Воскресенье – вечер

 

            К вечеру, забирая с поля скот, народ судачил о задержанном и увезенном в Дубровку недавно освободившемся местном забулдыге беспартийном Савке Чугуеве, по кличке Хандик, отсидевшем три года за кражу совхозного зерна. Шептались, что у него был мотив – якобы это Явниха донесла в анонимке в район, что он украл зерно, за что его и посадили.

            – Вот же что у нас тут творится, – за ужином, состоящим из отварной картошки, соленых огурцов, жареных грибов и второй запеченной курицы, рассказывала мать. – Просто какие-то психологические страсти, как у Достоевского. Бывший зэк за ради бутылки зарубил топором немощную старуху. Ты только представь себе, Марина!

            – Вилами заколол, – пробурчал Пашка.

            – Много ты понимаешь! – всплеснула руками мать, явно с трудом удержавшись от привычного подзатыльника, и строго посмотрела на Пашку. – Молод еще, старших перебивать! Сказано, что зарубил, значит, зарубил, даже если, допустим, и заколол ее вилами.

            – Даже не ожидала, что в такой красивой деревне могут быть такие жестокие люди, – вздохнула Марина. – Дядя Витя писал, что народ тут у вас просто чудесный, людей таких нигде не сыскать.

            – Это точно, – скривилась мать, а Пашка прыснул от сдерживаемого смеха, – таких как здесь точно нигде не сыскать.

– Мы же как в Белгород переехали, так я и решила к вам в гости съездить, – рассказывала раскрасневшаяся от коньяка Марина. – Посмотреть, познакомиться.

            – Вы в Белгород переехали? – глухо спросила мать.

            – Разве дядя Витя вам не рассказал?

            Мать заскрежетала зубами, глядя в стену. На лице ее рельефно проступили желваки. Я понял, что если бы она случайно не убила отца вчера, то убила бы его сегодня – и совсем не случайно. Утаить от нее переезд родственников? За такое бы точно убила!

            – Екатерина Егоровна, вам плохо? – Встревожилась девушка.

            – Нет, – мать взяла себя в руки и даже изобразила вымученную улыбку, – говорил. Просто у меня голова дырявая, память девичья, ум короток, вот и подзабыла. А ты, Марина, можешь меня просто Катей называть.

            – Удобно ли? Вы же старше.

            – Хорошо, тогда по простому: тетя Катя.

            – Хорошо.

 

Понедельник – утро

 

            Выйдя рано поутру на улицу, чтобы сходить в туалет, я замер, пораженный: на крыльце громоздилась покрытая росой корзина с грибами. Я невольно обернулся, проверяя: вчерашняя корзина, уже пустая, скривилась в углу. Сегодняшняя была сплетена чуток покрасивее вчерашней. Я зябко передернулся: то ли от утренней прохлады, то ли от мысли о приходящем в ночи святом Станиславе-грибовике. Святом ли?..

            – Чего застыл в проходе, как цепень? Чуть свет, не срамши, а ты под ногами тут путаешься! – раздался сзади недовольный материнский голос. – Пройти дай, пень.

            – Тут грибы…

            – И что? Грибов сроду не видел? Не стой столбом, а дай мне пройти и занеси корзину. Вам ее сегодня перебирать, лентяи.

            – А если Марина увидит, что скажем?

            – Скажете, что сосед-алкоголик принес грибы, и я их за бутылку купила. Да не путайся ты под ногами, я опоздаю.

            Мать оттолкнула меня и опрометью кинулась к разросшемуся в углу двора пышному кусту шиповника. Она привычно обменялась с шиповником красной и желтой нитками, приговаривая:

            – Я тебе желтую нитку, а ты мне красную нитку.

            – Екатерина Егоровна, а что вы делаете? – не поняла Марина, случайно вышедшая во двор и увидевшая ежеутренний материнский ритуал.

            – Болезнь лечу, – неохотно отозвалась застигнутая врасплох мать и повернулась к гостье.

            – Вы серьезно? – Марина робко улыбнулась.

            – Еще как серьезно. Только так от рака который год и спасаюсь.

            – У вас рак? – перестала улыбаться девушка.

            – Вот потому пока Бог и миловал, что я его шиповнику передаю. А моя мать так от эпилепсии будущего мужа, отца моего, перед свадьбой вылечила. Народная медицина – самая надежная. Чик!

            – Что? – не поняла Марина.

            – Честь имею кланяться! – Мать прошла мимо растерявшейся гостьи в дом.

            – Она это серьезно? – растерянно спросила меня Марина.

            – Ну… – я неопределенно пожал плечами.

            – Странно… – девушка обняла себя руками за плечи, будто озябла. – А я вот смотрю, у вас на веранде грибы свежие…

            – Это мать у соседа-алкаша купила, – перебил я заранее заготовленной фразой, радуясь материнской предусмотрительности.

 

Понедельник – день

 

            Завтракали яичницей с жареными грибами. Яиц с чужими курами значительно прибавилось. После завтрака мать ушла на работу (она работала бухгалтером), а мы, с примкнувшей Мариной, принялись за грибы.

            – Сосед грибы продавать повадился, – объяснила ей перед уходом мать, – трубы у него по утрам горят, а мы с детьми грибки любим. Вот и вхожу в положение: беру за бутылку. Благо, не обременительно.

 

– Грибные у вас места, – Марина поднесла к лицу большой боровик, вдыхая терпкий грибной запах.

            – Есть чутка, – согласился я, с опаской глядя на боровик в руках сестры – уж очень он напоминал мне хохочущего позавчерашнего знакомца.

– Как говна за баней, – тихо пробурчал Пашка.

            – А это что за грибы? – Марина показала на серо-желтые грибы, напоминающие формой и запахом куски сырого свиного желудка.

            – Это требушатники, – со знанием дела объяснил Пашка. – Такими святой пионер Илларион ежебоков вскармливал. А вот это, – показал на грибы, похожие на маленькие пивные кружечки с ручками, – чаплыжники. Или вот еще такие есть, хрящевички, – показал на красно-черные грибы, шляпками правда сильно похожие на взлохмаченный ударом тупого топора хрящ.

            – Не знала таких раньше… Сводите меня по грибы? – спросила она.

            Мы с Пашкой переглянулись. Идея была совсем не лучшей: мать могла за такое крепко ввалить.

            – А ты плавать умеешь? – вдруг ляпнул Пашка.

            – А что, в лесу плавать надо? – рассмеялась сестра.

            – У нас просто озеро есть, – начал объяснять я.

            – Знаю, дядя Витя писал, что когда три года назад к вашей деревне асфальтовую трассу делали, то он попросил дорожников, чтобы своей техникой вырыли котлован на ручье, перед плотиной, и озеро получилось.

            – Точно, – кивнул я, – потом еще совхоз купил карпов, они развелись хорошо.

            – Я видела озеро, я же по плотине проезжала. Можем сходить, поплавать. Я и купальник с собой прихватила.

            – Надобно вечером, – опять невпопад влез Пашка.

            – Почему?.. – она смотрела на меня.

            – Ну… вечером комаров меньше, – привел я первый пришедший в голову довод, хотя и неверный, – и людей…

            – Хорошо, давайте вечером, хотя я и сомневаюсь, что людей и комаров вечером меньше.

            – Просто…

            – Просто мамка нам запрещает на озеро ходить, – бухнул Пашка.

            – Почему?

– Потому, что черт огня боится, а в воде селится, – четко оттарабанил Пашка. – Еще там волос водится. Но нет волос, который Велес, про которого тебе мамка рассказывала, когда про лаврушку объясняла.

            – А что это такое?

            – Червяк такой водяной, тонкий, как нитка шелковая или как конский волос. Он может в человека проникнуть, и нарыв будет тогда или даже внутреннее кровотечение. Это всякий знает, – он свысока посмотрел на сестру, – кроме вас, городских.

            – Ну… история долгая, – попытался я сгладить неловкость за слова брата.

            – А ты расскажи, нам же спешить некуда. Грибов много, пока переберем, расскажешь.

            По правде, переборка грибов, как и вчера, была чисто номинальной: грибы были просто отборные – без червей, без листьев, без травы, земли и прочего мусора.

– Если увижу на озере, то пеняйте на себя, – предупреждала нас мать. – В озере и утоплю, как котят!

В ближайший жаркий летний день мы с Пашкой и моим другом Андрюхой по кличке Рогалик довольные ломанулись на озеро. Разделись и погрузились в теплую, пахнущую тиной воду. Начали понемногу плескаться на мелководье, и тут Пашка проглотил верховодку.

– Это рыбка такая, – пояснил брат. – Я не специально ее проглотил тогда, просто есть очень хотелось. А она мимо плыла.

– Не перебивай, – сказал я, – а то собьюсь. Мы выволокли Пашку на берег. Он лежал на песке, а мы стояли и гадали, как скрыть произошедшее от матери. Сам по себе факт посещения озера уже тянул чуть ли не на «высшую меру», а с учетом возможного вреда здоровью Пашки мне лучше было вообще больше домой не возвращаться.

В это время, видимо что-то почувствовав, мать пошла домой. Пришла домой, а нас дома не оказалось. Схватила она свой любимый педагогический дрын, и ломанулась в сад нас разыскивать. В саду нас тоже не было.

– Надо подвесить Пашку вниз головой и из него, как из Буратино, выскочит эта рыбка, – пришла мне в голову идея.

На берегу нашего озера есть старый автомобильный кузов, с него в воду прыгают. Мы с Андреем и с помощниками из детей, бывших на озере, затянули Пашку на кузов и, держа за ноги, свесили вниз головой.

– Крепче держи, а то уроним.

– Сейчас, я только перехвачусь за его ногу поудобнее.

– Аккуратнее его болтай, а то головой ударится об угол.

– Да нормально все. Не ударится.

– Да держи ты!

В такой позиции мать нас и застигла.

– Разорву, падлы купоросные!!! – она полезла на кузов. – Сверну шеи, как курятам слепым! Ах вы фашисты гадские! Растерзаю!!!

Так как путей отхода не было, то уронив в озеро Пашку, мы посыпались вслед за ним. Ни я, ни тем более Пашка плавать не умели. Первым стал тонуть возле берега Пашка, а затем и я, от страха сиганувший на глубину. Пашку она вытащила, прыгнув в воду. А потом стояла на берегу и внимательно наблюдала как я тону.

– Вы, будто науськанные капиталистической пропагандой безродные гнилозападные космополиты, мне сделали сегодня большое огорчение и расстройство чувств, привели меня в шоковое состояние, но вы мне за это, гниды подбуржуазные, сполна заплатите! Чтоб вас заколодило, мерзкие козявки!!! Поделом тебе, выродок малолетний, Будешь знать, как родителей обманывать, подлюка!

Андрюха, сам плавающий с трудом, пытался поддерживать меня на плаву. Тянуть меня к берегу, до которого было ближе, он боялся, так как там стояла мать, а до противоположного берега было далеко и надо было пересечь места, где была наибольшая глубина. Так бы мы вдвоем бы и утонули, но на наше счастье, на озеро заглянул Сашка Косых. Он свернул замок, крепящий к цепи единственную на озере деревянную лодку, и поплыл нас спасать. Втянув нас в лодку, он, не смотря на угрожающие крики матери, требующей отдать «выродков» ей на расправу, поплыл к противоположному берегу и выпустил нас на волю. Ясное дело, что обежать вокруг такое большое озеро мать бы не успела, что сама же прекрасно и поняла.

– Надо было тебя в детстве удавить! – прокричала мать.– Что бы ты околел! Чтоб тебя сальмонеллы сожрали, папуас буржуазный!!! Тебе, Рогалик, это тоже так просто с рук не сойдет, – многообещающе погрозила нам кулаком. – Все матери расскажу! Она тебе шкуру спустит! Да я тебя и сама утоплю, козлину! Или поймаю, и крокодилище утрою, пигмеи белогвардейские!!!

«Крокодилище» – это пытка, придуманная для нас матерью. Она начинала долбить провинившегося по голове оранжевым томиком «Водители фрегатов» Н. Чуковского. А «крокодилище» называла потому, что путала Николая и Корнея Чуковских. Просто «Доктора Айболита» очень любила.

– Павел, бегом! – громко изрекая угрозы, далеко разносящиеся над водной гладью, красочно суля мучения, которые нас ждут тогда, когда мы, рано или поздно, попадем ей в руки, ловко пиная бегущего впереди Пашку и выкрикивая «Мы из Кронштадта», направилась к конторе. – Стой тут и не смей слезать! –поставила Пашку на стул в центре бухгалтерии. – Пускай все тебя видят, и пускай тебе будет стыдно, что мать не слушался!

Мать рассказала своей начальнице, главбуху Вере Тихоновне о роли ее сына, Андрюхи, в пытке Пашки. Вера Тихоновна, еще до конца не излечившаяся от перелома ноги, вызванного нашей невинной шалостью с половой доской (это другая история), позвонила домой.

– Иди на озеро и приведи домой этих шалопаев, – приказала она старшей сестре Андрея – Надьке. – Запри их дома и потом позвони мне.

Надька недолюбливала нас с Андреем еще с тех пор, когда ее заставляли за нами присматривать, потому что мы любили класть пойманных мух между листами ее учебника по английскому языку и давить их. Она с радостью воспользовалась возможностью отомстить. Пришла на озеро, и под каким-то благовидным предлогом позвала нас к ним домой. Пока мы с Андрюхой на веранде обжаривали на плите вареную колбасу, Надька тихо позвонила в бухгалтерию и отчиталась в нашей поимке. Затем вышла из дома и заперла нас снаружи. Мы, ничего не подозревая, жадно ели колбасу и хлеб, взахлеб обсуждая свой заплыв.

– Как ты нырнул-то от мамаши – не догнать! – смеялся Рогалик.

– Да ты не меньше меня тикал!

– Это я спасал тебя, недотепу.

– Оно и видно, что спасал. Так вцепился в меня, что чуть не утопил.

Когда колбаса закончилась, и мы подобрались к варенью, входная дверь распахнулась, и мы узрели двух разъяренных матерей, явно желавших предать нас скорой смерти, из-за спин которых выглядывала ехидная мордашка предательницы Надьки.

– Убью, скотина! – грозно проревела наша мать. – Придушу как котенка шелудивого!

Я понял, что конец близок и кинулся искать спасения вглубь дома. Андрюха, поначалу замешкавшись, рванул следом, но споткнулся на пороге прихожей и упал. Только это падение уберегло его от горячей летающей сковородки, брошенной мне вслед матерью. Но своим падением он послужил моему спасения, потому что мать запнулась об него и упала, создав помеху движению прихрамывающей Вере Андреевне, которая присоединилась к этой куче. Пока они распутывались, я как ошалевший метался по чужому дому, ища пути к спасению. Я запустил подвернувшимся под руку табуретом в окно зала, а сам шустро залез внутрь котла отопления, стоящего на кухне. Взбешённая моей попыткой скрыться, мать кинулась на звук разбитого стекла и решила, что я убежал через разбитое окно.

– Не уйдешь, скотина! – вскочив на подоконник, и выбив торчащие осколки стекла подхваченной сковородкой, лежавшей среди осколков разбитого хрусталя на полке стенки, она выбралась через окно и понеслась по огороду, нещадно вытаптывая грядки и соображая, куда я мог убежать. Все это время она не переставала громко чихвостить меня, не особо стесняясь в выражениях.

Медлительная Вера Андреевна, заглянув в зал и обнаружив там учиненный нами разгром, яростно взвыла и, вернувшись на веранду, всерьез принялась за воспитание бедного Андрюхи.

– Я тебе покажу, как с Виталиком путаться! – избивала она его долго, припомнив каверзу с половой доской и поломанную ногу, совершенно забыв за этим занятием вернуться на работу. – На всю жизнь запомнишь!

Всё это время мать, вооруженная сковородкой, совместно с примкнувшей к ней подругой Людочкой, соседкой Веры Андреевны, бегали по деревне, разыскивая меня. Я ни жив, ни мертв, лежал внутри котла. За всё этой суетой они совершенно забыли про Пашку, стоящего на стуле, и он простоял на стуле в бухгалтерии до утра.

Под вечер мать и Людочка нагрянули к Вере Андреевне, чтобы вернуть сковородку и попробовать выяснить у Андрюхи, куда я мог скрыться. Несчастный Рогалик, для вразумления которого был извлечен костыль, еще недавно бывший опорой для его мамаши, выдал все известные ему укромные места. После мать извинилась перед Верой Андреевной за причиненный ущерб и пообещала выделить хрусталь взамен разбитого сковородкой и оплатить замену разбитого мною окна.

Мать с Людочкой, забыв отдать сковороду, удалились проверять сданные Андреем «явки», а Вера Андреевна, вместе с пришедшим домой мужем продолжили воспитывать сына. Бедняга потом пару недель не мог сидеть и спал только на животе. Мне же повезло и под покровом ночи, когда все они уснули, я тихо выбрался из котла и, сгорбившись от долгого нахождения в неудобной позе, выскользнул из дома-ловушки, едва не ставшего моей могилой. Неделю пришлось жить в лесу, опасаясь преследований от матери и Веры Андреевны. Приведенный из бухгалтерии Пашка от пережитых потрясений где-то с месяц вообще молчал.

– Три недели я молчал, – поправил Пашка.

            – Где три недели, там и месяц.

            – И не молчал я, а пионерскую клятву про себя повторял.

            – По тебе не было видно, что ты там про себя повторяешь. А сковородка та до сих пор у нас – мать ее так и не отдала.

– Чудная у вас жизнь, – выслушав наш рассказ, сказала Марина. – А тот мальчик, Рогалик, в доме которого ты прятался? Все еще дружите?

            – Нет… – я отвернулся, глядя сквозь засиженное мухами оконное стекло на сад.

            – Почему?..

            Я молчал.

            – Утонул он, – буркнул Пашка. – В прошлом году, после того и утонул. Пошел вечером купаться и утонул…

            – Прости, я не подумала…

            – Я анекдот про грибы вспомнил, – опять невпопад заявил Пашка.

            – Какой? – спросила сестра.

            – Петька прибегает к Чапаю. И говорит: Василий Иванович, в лесу белые! А Чапаев ему и говорит: Не до грибов сейчас, Петька, не до грибов… Вот разобьем белых, тогда. Ха-ха-ха, – Пашка гулко захохотал.

            Марина с недоумением посмотрела на него.

            – Или вот еще: Петька говорит Чапаю: Василий Иванович, в штаб белого привели. А Чапай ему: Отлично! А сколько ящиков? Ха-ха-ха. Смешно, правда?

            – Смешно, – осторожно ответила Марина. – Паша, а ты знаешь, что все эти анекдоты придумывает ЦРУ? – тихо спросила Марина. – Чтобы опорочить нашу страну.

            Пашка аж поперхнулся смехом.

            – И каждый раз, когда мы смеемся, капиталисты получают деньги.

            – Я же не знал. Правда, правда! Честное пионерское! – Пашка перекрестился и сделал пионерский салют.

            – Паша, а ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

            – Я не хочу вырастать, – серьезно сказал брат. – Я хочу умереть молодым, как святой пионер Илларион или святой пионер Павлик Романов. Он царскую семью в Свердловске выследил и чекистам показал, где прячутся кровавые тираны. А то так бы могли к японцам утечь и потом вместе с ними фашистов подзуживать. Белые контрреволюционеры ему за это отомстили, вместе со всей семьей жуткой смерти придав.

            – Про Павлика Романова я знаю, хотя и не слышала, что он святой. А только что его в Кремлевской стене похоронили. А кто такой святой пионер Илларион?

            – Его бабушка Соломонида, матери мамка, лично знала. В ихнем селе святой пионер Илларион жил и был фашистами зверски замучен и убиен, – как по писанному ответил Пашка, – за то, что кровь их пил и ежебоков выращивал им на погибель.

            – А кто такие ежебоки?

            – Ежебоки – это животные такие, жуткие и страшные. Их святой пионер Илларион вывел, вроде как Мичурин[1] груши с абрикосами и Лысенко[2]. Скрещивал ежиков с гадюками, медяницами скороспеями[3], веретеницами[4] и щитомордником[5]. Кормил их грибным отваром и кровью.

            – Кровью? Чьей?

            – Сначала, пока маленькими были, когда только вылупились из яиц, то своей – из вены сцеживал. А потом, когда подросли – фашистской черной кровушкой. Ежебоки, когда заматерели, сами пошли давить проклятых фашистов всех подряд, без разбора! Ничем немцы не могли от них защититься. Как ночь, так врываются ежебоки в избы или, допустим, солдатские казармы и бесчинствуют там, фашистов терзают да давят, обгладывают, да кровушку хлещут их гнилую.

            – Они только фашистов пожирали?

            – Не, ну как? – Пашка пожал плечами. – Жрали, конечно, и наших, которые с немцами путались. Да и просто тех, кто на оккупированных немцами территориях жил.

            – И детей?!

            – И детей… А что делать? Лес рубят – щепки летят в котят. Не эвакуировались, как все честные советские люди, вот сами и виноваты.

            – А чего же я про ежебоков никогда раньше не слышала?

            – Это потому, что не сразу люди про подвиг святого пионера Иллариона, умученного фашистами, узнали. А потом, когда узнали, то ежебоков засекретили, чтобы всякие американцы не узнали. Про них было рассказывать никому не велено и писать в газетах и книжках запрещено.

            – Может это все выдумки? – хитро улыбнулась Марина.

            – Какие же выдумки, если наш дед, матери отец, сам, лично, их после войны видел. Он же врать не станет?

            Он замолчал, сестра тоже молчала.

            – Если ежебоки были такими смертоносными, то почему они всех фашистов не уничтожили? – спросила она наконец.

            – Зима началась, – поморщился Пашка, – и они в спячку впали. Они же наполовину змеи, а те на Воздвижение в землю уходят – зимовать. Морозами многих побило, остальные в подземные пещеры в лесу забились – пересидеть. А гитлеровцы воспользовались этим и схватили святого пионера Иллариона, пока он без защиты был. И давай его пытать, чтобы секреты выдал, как ежебоками управлять. Но святой пионер Илларион стойко терпел все пытки и издевательства и лишь хохотал фашистам в морды и корчил им рожи. Они рассвирепели, обвязали его колючей проволокой, отрубили ему руки в локтях и ноги в коленях, отрезали язык. Выволокли его на мороз, засунули в петлю из колючей проволоки, облили бензином и подожгли. Так он, в петле задыхаясь, и горел на морозе. И проклинал фашистов грязными словами.

            – Как же он проклинал, если ему язык отрезали?

            – Это же чудо было, – развел руками Пашка. – А они на кинокамеру это снимали, Гитлеру своему поганому чтобы потом показать. Но когда фильм стали смотреть, то там видно, будто не святой пионер Илларион в петле висит, а звезда огненная. И на фотографиях, что снимали, такая же картина – звезда огненная. Так и поняли фашисты, что придет им скоро полный конец огненный. Так и случилось.

 

            Весь день звонил телефон: разные люди искали отца.

 

            – Нам нужно убить одного крупного паразита! Нам надо покончить с Миллионщиком! – сказала пришедшая с работы мать.

            – С Николаем Ефимовичем? – изумленно вскрикнул Пашка.

            – Ты, Павлик, – вкрадчиво начала мать, – видимо не знаешь, что Николай Ефимович скрытый сионист…

            – Он же парторг! – прижал ладонь ко рту Пашка.

            – Вражья сила! Парторг то он только с виду, а так он гражданин двойной лояльности, двурушник, матерый подсознательный враг, как Витька говорил, он личину парторга носит не хуже сатаны и вообще, мацу ест!

            – Мацу?! – Пашка едва не бухнулся в обморок.

            Даже мне стало не по себе: нас с детства пугали мацой, замешанной на пионерской крови.

            – Мацу, – закивала мать. – И вообще, Ефим – еврейское имя, искаженное от Нахим.

            – Так его за это надо!.. – наполнился праведным гневом Пашка.

            – Вот мы его сегодня ночью за это и того. Только аккуратненько и тихо, без вил и поджогов. Да, и не забыть Звезду Давида кровью нарисовать.

            – Зачем? – удивился я.

            – Затем, чтобы подумали на распоясавшуюся израильскую военщину. Зачем же еще? Не для вступительного же экзамена в художественную школу имени Сурикова, – язвительно добавила она. – А еще он радио «Свобода» слушает! – добила нас мать.

            – Если он сам сионист, – не понял Пашка, – то зачем нам на сионистов сваливать?

            – Ты еще молодой, не понимаешь, что это называется политика. Вспомни, святой пионер Илларион тоже сначала на полицаев поджоги и кражу кур сваливал.

            – Было такое, – согласился брат.

            – Так и мы поступим: заодно это следствию укажет верное направление – на сионистские круги гнилого Запада и Израиля.

            – Если на сионистов валить, – осторожно сказал я, – то могут КГБ уведомить.

            – Могут. Могут и до самого Андропова[6] довести сведения.

            – Андропов же умер, – осторожно напомнил я.

            – Точно… Земля ему пухом…Но сам понимаешь, могут и святому Андропову донести… А ты думал, что легко будет? Без мучений и лишений святыми пионерами не стать! – строго сказала мать. – Так и знайте! Значит так: я сначала его отвлеку, проникну в дом, а вы проберетесь следом и по сигналу нападете на нечистого. Пора ему ответ за свои беззакония держать. Ясно?

            – Так точно! – дуэтом ответили мы.

            – А Марина не заметит, что нас нет?

            – Не заметит, – отмахнулась мать, – я ей сонных травок в чай намешала. Будет спать как мертвая…

            Последняя фраза прозвучала зловеще.

            – И вот еще что, напоследок. Надо Витьку пропавшим объявить.

            – А зачем? – спросил я.

            – Затем, что можно будет его гроб продать… – мать подняла голову, глядя на фронтон крыши.

            Отец гробы для себя и матери, украденные еще на позапрошлом месте жительства, возил с собой и здесь хранил на чердаке. Так как в свободное время он свой гроб отполировал, проморил под дуб и покрыл лаком, за него можно было выручить хорошие деньги. Нам с Пашкой гробы не полагались: мать говорила, что если станем святыми пионерами, то нас похоронят, обернув в знамя, за счет государства; а если не станем, то гробов не достойны и хватит нам простой дерюги.

            – Ладно, хватит трепаться. Как стемнеет – выходим на правое дело.

 

Понедельник – ночь

 

            Оставив дома мирно спящую Марину, мы осторожно вышли в сад.

            – Неси, – мать вручила мне свою верную кочергу.

            Пашка вооружился вилами, похвалившись:

            – Буду как святой пионер Илларион.

            – Не богохульствуй! – оборвала его мать, передавая мне отцовский брезентовый рюкзак. – Закинь на спину.

            Троха жил на так называемой «старой» деревне, помнившей еще немецко-фашистских оккупантов. Прошли сад, перебежали луговину, по мостку перебрались через вытекающую из озера речонку Ленинку. Подобрались к деревянному дому. Миллионщик был вдовцом, жил один и собак не держал. Сквозь оконное стекло было видно, что парторг сидит за столом и внимательно слушает радио, помечая что-то в тетради.

            – Достаньте из рюкзака противогазы и оденьте. Потом я вхожу как роковая женщина, – прошептала мать, – вы за мной.

            Мы с Пашкой одели противогазы, украденные отцом со склада. Мать постучала согнутым пальцем в стекло. Мы отошли за угол. Троха поднял голову, ничего в темноте не увидел и подошел к окну посмотреть. Увидев смутно белевшее лицо матери, пошел к двери, открыл.

            – Катерина Егоровна, вы ли это?

            – Я, Николай Ефимович, я, – мать вспорхнула на низкое деревянное крылечко.

            – Ночью, одна… – Троха воровато оглянулся, нет ли поблизости чужих глаз.

            – Николай Ефимович, мне надо срочно с вами серьезно поговорить, – взволнованно сказала мать.

            – Входите, – Миллионщик распахнул дверь.

            Мать вошла в дом, дверь осталась слегка приоткрытой. Мы тихо подобрались к ней, заглянули в щелочку и приготовились.

            – Николай Ефимович, это просто уму непостижимо! – мать трагически заламывала руки. – Вы мне просто не поверите!

            – Почему же, Екатерина Егоровна? – Троха в волнении уставился на нее. – Я вам легко поверю.

            – Ах мужчины!!! За то вам такая власть дана над нами, слабыми женщинами? Прямо как инкубам[7], прости Господи. Нас, слабых женщин влечет к вам, как суккубов[8] к праведным девственникам… – мать вдруг замерла, прислушиваясь. – Николай Ефимович, – она посмотрела на радиоприемник, – это же «Голос Америки»!!!

            – Екатерина Егоровна, я все объясню! – Троха кинулся к ней, а мы проскользнули в дом. – Я все вам сейчас объясню!

            Он споткнулся, налетев на отцовский охотничий нож, который мать ловко прятала за поясом платья на спине.

            – Мочите козла!!! – страшным шепотом приказала мать.

            – Сионист!!! – выкрикнул Пашка и с разбегу воткнул вилы в спину парторга.

            Троха прогнулся назад, будто пытаясь рассмотреть стальную занозу в спине, и мать со всей силы врезала ему в лицо подхваченным со стола приемником. Миллионщик потерял сознание и неловко упал на левый бок.

            – Вот где бешеная собака порылась… Инструмент! – велела мать, протягивая руку.

            Я послушно отдал ей кочергу.

            – А вы не верили, что он двурушник, – мать оглядела скромную обстановку дома. – Годами скрывался и ловко маскировался, падла, как Корейко в «Золотом теленке». Виталий, не стой, свесив щупальца, а закрой дверь на засов и завесь окно, чтобы какой-нибудь страдающий бессонницей член партии ненароком не забрел к нам на огонек.

            Я выполнил указание матери, пока Пашка остервенело пинал лежащего парторга, время от времени крестясь и вскидывая руку в пионерском салюте.

            – Хватит развлекаться, – остановила его мать, – а то дух испустит и лживая душа его раньше времени предстанет перед империалистическим Сатаной-Диаволом. Не ответив на наши насущные вопросы. Помогайте.

            Мы усадили поверженного Миллионщика на стул и крепко привязали принесенными с собой веревками.

            – Рот ему заткните носками, чтобы не вопил, – велела мать и пока мы снимали с парторга носки и запихивали ему в рот, взяла со стола жестяной чайник. Сняла крышку, заглянула внутрь. – Хорошо.

            Начала лить из носика тонкой струйкой воду Трохе на темя. Вскоре парторг очнулся и замотал головой, дико глядя на мать. Мы стояли сзади стула и нас он не видел.

            – Ты нам все расскажешь, гнида буржуйская, – ласково сказала мать, поигрывая кочергой. Глаза ее горели нездоровым блеском, святясь будто янтарные. – Все расскажешь, как Советскую власть сионистам продавал!!! Вытащите кляп изо рта предателя.

            Я вытащил комок носков.

            – Я все скажу! – взвизгнул Троха. – Екатерина Егоровна, вы не представляете, с чем связываетесь! Я…

            – Представляю, – перебила мать и, как топором, сверху врезала парторгу кочергой в левое колено.

            Послышался глухой костяной хруст, напомнивший мне убийство отца. Миллионщ