Восемнадцатая глава

I.

Всё началось с того, с чего и должно было, — с колеса.

Я стояла посреди дороги в абсолютной неизвестности, а мужичок в кепке с косым козырьком и в рваном комбинезоне почёсывал затылок рядом со мной:

— В Казань не доедет, — резюмировал он, и я снова сверилась с картой.

— Мне в Казань пока и не нужно. Хотя бы до Москвы.

— До Москвы доедет. Сейчас подкачаю только немного. Но вы всё равно аккуратнее: у нас тут дороги развезло, в любой момент можете снова сесть, и придётся пешком идти. И тогда уж ни Москвы, ни Казани не видать. Прямая дорога в Архангельск.

— Да я только оттуда.

Мужичок странно хмыкнул и кивнул на дорогу, уходившую в мутную предзакатную даль.

— Там дальше Третьегорск. Можете остановиться в гостинице на ночь, а машинку мне оставите. Сегодня поменяю колесо, и утром она будет на ходу.

— Вы там же живёте?

— А как же. У нас красиво, особенно летом. — Мужичок вытер пот, будто только вспомнил про жаркий летний вечер, постепенно сменяющийся прохладной ночью, и продолжил: — У нас там, это, храмы, соборы. Есть на что поглазеть.

— Мне утром нужно выезжать.

— Всё будет, матушка. Только деньги вперёд.

«Какая я тебе матушка?» — хотелось спросить мне, но вместо этого пришлось достать из кошелька мятые купюры — как знала, сняла в банкомате перед отъездом — и отдать ему.

Третьегорск так Третьегорск.

Последнее, что я ожидала, — что застряну, отъехав от города несколько километров. Права была Софьюшка: не стоило и вовсе садиться за руль. Всегда можно было поехать поездом, но мне захотелось дорожной романтики или чёрт знает чего. Больше всего, конечно, — оттянуть ту неизбежную встречу, к которой целый месяц готовилась и из-за которой откладывала раз за разом разговор с редактором. Но уже откладывать было некуда: книга вот-вот должна была выйти, и мне оставалось только одно — положить в рюкзак подписанный договор и принести его лично в руки Татьяне Юрьевне.

— А как вас зовут? — спросила я, наблюдая, как новый знакомый цепляет машину на трос.

— Силван.

— Ничего себе имечко.

— Как назвали. — Силван сдвинул со лба кепку и снова вытер его рукой. Было видно, как он устал копошиться по жаре, и мне стоило бы предложить ему помощь. — А вас, матушка?

— Лиза. Попроще, если честно.

— А по отчеству как?

— Да давайте без отчеств. Лиза и Лиза. Мне так больше нравится. Вам помочь?

Вопрос был чисто формальный: спросила я в тот момент, когда Силван закончил, поэтому удостоилась только насмешливого взгляда. Одновременно с этим зазвонил телефон: Софьюшка уже начала волноваться.

— Да, я выехала, но пришлось остановиться. Колесо спустило. Мне вот добрый человек помог: говорит, пробила чем-то, надо менять. Нет-нет, помощь не нужна. Солнышко, оставайся дома, пожалуйста. Я в порядке. — Я говорила быстро, параллельно забираясь в кабину серой газели, на которой Силван так удачно проезжал мимо. Софьюшка, как и всегда, слишком уж переживала: хлебом не корми — дай только помочь. Дядя всегда говорил, что у Софьюшки есть и сердце, и душа, а на меня смотря только головой качал.

— Парень ваш волнуется? — спросил Силван, когда я положила трубку и скрестила руки на коленях, не зная, куда их деть в тесной кабине. Ни разу ещё с момента встречи я не думала, что садиться к незнакомому человеку в машину опасно, но даже испугаться не успела — село почти сразу появилось на горизонте, и Силван определённо ехал туда.

— Нет. — Наверное, стоило соврать. — Сестра. Она в Архангельске осталась.

— А куда вы путь держите-то? Действительно в Москву?

— В Москву, да. Ищу кое-кого. Если повезёт, то он действительно окажется там, а я подпишу договор с издательством. Знаете, я ведь к этому всю жизнь шла. Наконец-то все мои труды будут вознаграждены, и я не могу дождаться, когда возьму свою книгу в руки. Но сначала… Сначала надо найти кое-кого. — Мне отчего-то было легко говорить, и Силван не перебивал — только удивлённо поглядывал.

— Писательница, значит? Извините, но более бесполезной профессии я не знаю. А, нет, — Силван самодовольно хмыкнул, прежде чем продолжить, — врачи, конечно. Вот где сплошное надувательство.

— Не верите в медицину?

— А во что там верить, дорогая? Всё это просто смешно. Какой-то таблеткой — и вылечить болезни? Когда есть столько народной мудрости! Придумали тоже — науки! Если хотите знать, то, по-моему, науки нужны только для того, чтобы уметь рубли считать. Но я и без Евклида справлюсь, знаете ли! Вот, вы мне дали две купюры: сто плюс сто — двести. И это всё реально, лежит сейчас у меня в кармане, а скоро превратится в бутылку водки. А! Каково? — Силван горячился, и я совершенно не знала, что сказать. — А вы, писатели, уже извините за прямолинейность, только и делаете, что в головах людей копаетесь. Раньше вот грамоту не знали, и ничего — жили себе. Я и банкам не доверяю: все деньги заработанные прячу дома и жизни не пожалею, чтобы из заначки что-то не вынуть. Деньги! Вот в чём сила! А учёные и банкиры так и норовят их у нас, простых работяг, отнять.

— Кажется, я задела вас за живое, — пробормотала я наконец и с радостью отметила, что мы въехали в село. В нём было от силы несколько улиц, расходящихся в разные стороны; удивительно, что здесь стояла гостиница. Силван говорил что-то про храмы — возможно, в сезон сюда приезжали туристы и паломники.

— Да не подумайте, Лиза, я не имею ничего против вас. Просто не встречал раньше вашего брата. Давно мысли в голове гонял, а высказать некому было. Вы, конечно, не согласны?

— Ну почему же. В одном вы правы: науки и правда не сравнятся с железным сундуком с деньгами. — Смысла спорить я не видела. Силван, очевидно, укрепился в собственных взглядах уже давно, а мне этот спор надоел, по ощущениям, два века назад.

— Ладно, Лиза, вы не обижайтесь. — Силван остановил газель и повернулся. В его глазах было столько искренности, что я сразу поняла: ко мне всё это и правда не относилось. — Приехали. Скажите Игнатию Андреевичу, что я вас привёз, он вам лучший номер даст. И пусть покажет, куда за машиной приходить.

Не знаю, почему я так запросто доверилась Силвану, но в тот момент мне даже не пришло в голову убедиться, действительно ли он живёт в Третьегорске; я просто протянула ему ключи, поблагодарила и спрыгнула из кабины прямо в грязь, окончательно пачкая белые кроссовки. Если мне удастся увидеть свою машину ещё хоть раз и Силван не сдаст её за ночь на металлолом, то никаких больше коротких путей через деревни. Только по трассе.

Гостиница называлась, кажется, «Странник», но вывеска давно перегорела, и в надвигающихся сумерках едва ли можно было сказать точно. Вот если бы не ворочалась полночи, переживая из-за грядущей встречи, то выехала бы утром, как и планировала. Тогда не пришлось бы ночевать в гостиницах, и к утру я бы уже приехала в Москву. Но множественные «бы» совсем не коррелировали с реальностью, поэтому я отбросила их, перекинула рюкзак через плечо и зашла, сразу же задев дверью звонкий колокольчик.

 Первый этаж был убран по-деревенски просто и уютно: в левом углу стоял диван и столик при нём, в правом — стойка, за которой никого не было. Зато на диване сидела девушка и яростно обмахивалась журналом, от чего её и так красные щёки становились всё пунцовее и пунцовее. При близком рассмотрении я поняла, что это всё же немолодая женщина, а сбил с толку меня её наряд — рваные джинсы, повязанная на бёдрах толстовка и ярко-жёлтые конверсы.

— Этот уикенд мы обязаны провести на Бали! Понимаете? — Женщина обратилась ко мне без приветствий, и я замерла в проходе. — А он только и может, что дурака валять. А если рейс задержат? Масик! Ты идёшь?

— Я здесь-здесь. Сказал же: кулера тут нет, только кухня, а там эта… Ничего не understand, you know^[1]. Тьфу ты! Опять случайно перешёл на английский. Бывает же. Ну а как ещё сказать? — Мальчишка, наверное, лет девятнадцати появился в проходе и тут же сунул женщине в руки стакан с водой. Она жадно припала к нему. — Пей, душечка.

— Здравствуйте, — всё же решила соблюсти правила приличия я и сбросила рюкзак с плеча. — Игнатий Андреевич тут?

— Па-а-ап! — тут же заорал мальчишка.

Из того же тёмного прохода, явно куда-то спеша, показался мужчина — не высокий и не низкий, лысеющий и круглолицый. Я давно уже заметила: такие чаще всего заведуют небольшим бизнесом где-то в провинции и прибедняются, а на поверку оказывается, что бизнес приносит совсем уж неплохие деньги — достаточные, видимо, чтобы отправить сына со взрослой любовницей на Бали.

— Ну что ещё? — Игнатий Андреевич замер в дверях, и я спешно заговорила:

— Здравствуйте. Меня Силван привёз. Сказал, что вы можете дать номер на одну ночь, и ещё покажете, где он живёт.

— Ох, девушка! Он вам что-то сделать обещал, да?

— Ну да. Колесо подкачать…

— И вы доверились? Деньги, небось, сразу заплатили? — Я тут же вспомнила воодушевлённую речь про бутылку водки и сникла. — Вань, отведи её к Силвану.

— Unbelievable^[2], — пробормотал себе под нос Иван и погладил свою душечку по плечу. — Я скоро. А ты пока пойди в номер, там уже должно стать прохладнее.

Игнатий Андреевич же продолжал командовать:

— Иди-иди, тебе полезно будет. И по-русски уже начни разговаривать! Через слово понимаю. — Повернувшись ко мне, грозный владелец гостиницы нетерпеливо взмахнул руками. — А вы оставьте пока паспорт свой — я заполню документы. Не бойтесь, я не пропью его за десять минут.

Последнее он сказал, видимо, заметив моё замешательство. Паспорт, однако, я всё же ему оставила, а сама поспешила за Иваном, который уже что-то возмущённо бормотал себе под нос:

— А меня должно волновать, что он меня не понимает? Я, может, не могу иначе. Не все оттенки моих чувств может выразить русский язык. Да и обязан ли я говорить только на том языке, который он понимает? — И, заметив, наконец, меня, он начал говорить громче. — Знаете, мы ведь жили во Флориде. A year, maybe^[3], даже чуть больше. Ничего, что я по-английски? Мне кажется, я уже почти полностью стал американцем: вот спросите что угодно об их жизни, и я всё расскажу. Мне и русский язык чужд. Вот как скажу «хочу», так сразу зубы сводит. Грубое слово, почти варварское. То ли дело «want»^[4]. «I want»^[5] говорят короли, а «я хочу» — избалованные дети... Но нам с душечкой пришлось вернуться сюда — папа больше не мог высылать деньги. — Иван сокрушенно покачал головой, и я из вежливости спросила:

— А вы там не работали?

— Of course!^[6] Работал! Конечно, работал! Но сами понимаете, что там теперь значит русский паспорт... Я пытался получить Грин-карту, но куда там!.. Эх!

— А ваша дама... Она... Я правильно понимаю, что она замужем?

— Это всё недоразумение! Её муж, проклятый rustler^[7], никак не может подписать бумаги. Из вредности, конечно же. Всего-то дерево продаёт — а что о себе думает! Он всё требует, чтобы душечка к нему вернулась, а как это возможно, если она любит меня? — Иван замолчал на секунду, а потом снова вскинулся и яростно продолжил: — И ведь какое слово — «душечка». Я здесь её так называю, потому что не могу иначе, а там всегда называл honey^[8]. Ну как нежно! Совсем не то, что в русском языке. У нас как это сказать? Мёд? Ужасно, абсолютно ужасно!

— Вы можете называть её сладкой, — вставила я, не решаясь дополнить, что в русском языке, в общем-то, есть не меньше ласковых слов для возлюбленной.

— Фу! Какая пошлость! — Иван абсолютно натурально сморщил нос и будто хотел добавить что-то ещё, как вдруг махнул рукой на дом, крыша которой виднелась за поворотом. — А, вот и дом этого пропойцы. Уверяю вас, он там уже в карты играет с Тарасом — братцем своим.

Около гаража стояла моя машина, и я невольно выдохнула: по крайней мере на металлолом он её ещё не сдал. Внутри же горел приглушённый свет и играла музыка. Даже отсюда я услышала зычный голос Силвана и понадеялась только, что он не говорит снова про науки, а после зашла внутрь.

В гараже оказалось сразу трое мужчин. Силван сидел перед раскладным столом на табуретке, а рядом на потрёпанном диване развалились двое: кудрявый мальчишка, судя по всему, одного возраста с Иваном и мужчина с круглым, как тыква, лицом, широкими плечами и густой бородой. Я не могла понять, кого он мне напоминал больше — раскормленного борова или бурого медведя, потому что в искажённом от водки лице угадывалось и то, и другое. Перед ними на столике стояла початая бутылка и три стопки.

— Лиза, здравствуйте снова! — отсалютовал стопкой Силван и выпил залпом. Под закуску у них были солёные огурцы в банке, и один из них сразу оказался в грязных пальцах. Быстро надкусив, Силван перевёл взгляд на Ивана и похлопал по дивану рядом: — Присоединяйтесь. Как твоя невеста, Вань? Всё вожжаешься с ней?

— Ты бы, Силван, прикусил язык, когда говоришь о даме, — надменно сказал Иван. — Девушке нужна её машина.

— Я же сказал, что сегодня сделаю.

— Да знаем мы, Силван! Забыли уже, думаешь, как ты отцу крышу чинил в прошлом месяце?

— Ой, ну было и было. Я колесо уже заменил — можешь посмотреть. — И Силван, махнув на дверь, снова выпил. Я вышла на улицу и обошла свою старушку со всех сторон, забыв, какое колесо недавно пострадало на дороге. Эту птицу-тройку я забрала полгода назад у нерадивых владельцев: на тот момент у неё уже проржавели пороги, износился двигатель и не работали дворники. Вместе с этим я поменяла колёса и треснувшее лобовое стекло. После ремонта она, конечно, всё ещё не могла летать, но стала вполне сносной дорожной подругой.

— Вы что, не помните, какое колесо спустило? — процедил рядом Иван, который выбежал из гаража почти сразу следом за мной и запахнулся в пиджак, ощутив опустившуюся после жаркого дня прохладу.

— Раз не вижу разницы, значит, всё и правда готово, — заключила я, и Иван не стал проверять мои слова.

— Тогда всё решено? Я хотел бы… — Было видно, что он вспомнил свои недавние лингвистические рассуждения, но не стал снова смешивать французский с нижегородским и только разочарованно качнул головой. — Вернусь к душечке. И вам бы советовал не оставаться тут с ними надолго, а то завтра утром не встанете.

— Спасибо, Иван. Спокойной ночи.

— И вам. Good night, Liz!^[9]

И он быстро скрылся за поворотом, а я зачем-то и правда вернулась в гараж. Наверное, было интересно познакомиться с такими непохожими приятелями Силвана, которые за это время почти не поменяли позы — только в бутылке стало меньше водки.

— Простите за недоверие, — сказала я и замерла в дверях. Силван усмехнулся, достал откуда-то из-за дивана ещё одну стопку, протёр грязным краем рубашки и протянул мне. Я с удовольствием приняла — после такого дня нужно было выпить. — Я готова оплатить ещё одну бутылку для вас. Нет, не так — я хочу её купить вам.

— Никто и не возражает! И давай на «ты». Познакомься: это Тарас, мой брат, а это Вася. Мы живём по соседству. Вот вроде с Ванькой в одном классе учились, а какие люди разные. — Силван разлил водки по стопкам и вдруг воскликнул: — Точно, как я забыл! Вы ж с ним, это, оба писатели. Только он меня слушать не хочет.

— Собратья по перу, — впервые подал голос Вася и протянул мне руку — изящную, почти что женскую. Она совсем не походила на рабочие руки Силвана и Тараса, которые уже опрокинули водки и теперь заедали огурцами, посмеиваясь о чём-то своём. Пожимая Васе руку, я подумала, что он — последний человек, кого можно было увидеть в подобной компании, однако братья относились к нему так же, как и ко мне, — по-деревенски добро и гостеприимно. К этому меня всегда и тянуло: к простой жизни на бесконечных просторах России, к созерцанию деревенской жизни, к покою и умиротворению. Сейчас это чувство только зарождалось, но уже противилось всему, что говорил Иван. Я называла Софьюшку солнышком и дорогушей, потому что всем сердцем любила её мудрость и доброту, а ещё — я хотела, желала говорить на русском языке, потому что только русские слова по-особенному перекатывались по нёбу, сочетая гласные и согласные, глухие и звонкие, мягкие и твёрдые. Я могла слушать живую русскую речь часами, и особенно сейчас, когда передо мной сидели её разноликие представители.

— Значит, вы тоже пишете? — спросила я, когда Вася отпустил мою руку.

— В какой-то степени, если изволите так выразиться. Я увлекаюсь переводами.

— И что переводите?

— Да всякое. — Вася потянулся за сумкой и достал оттуда тетрадь, исписанную мелким почерком. — В основном драматургию. Вчера закончил «Гамлета» Шекспира.

— Разве не достаточно уже было переводов? Вы что-то новое привносите? — Я взяла протянутую тетрадь, но в полутьме гаража ничего не смогла разобрать.

— Как вам сказать. Я адаптирую. Мне кажется, Гамлет не должен опускаться до мести; его первостепенная задача — освобождение государства от тирана-монарха. Я вывожу в качестве убийцы отца Гамлета Полония, а не Клавдия. Я чувствую, что это вернее.

— И что же, Гамлет отказывается от Офелии, потому что её отец — цареубийца?

— Да. Народное освобождение — вот цель Гамлета. Любовь отходит на второй план.

— А как же «быть или не быть»?

— Думаете, что народный освободитель имеет право сомневаться?

Я замерла, вглядываясь в лицо Васи, и только кивнула. Иными мне представлялись переосмысления сюжетов, особенно в двадцать первом веке. Куда ни шло превратить сказку про Белоснежку в любовную историю про оборотней, но «Гамлета»? Вместо ответа я только налила себе ещё водки и обратилась уже к Тарасу:

— А вот вы, скажите. Вы тоже считаете, что науки вредны для людей?

— Что тама в науках — не моё дело, барышня, — басом ответил Тарас. — Я человек дела. Вона, Силван подтвердит. И людей науки я не встречал, а вот всех энтих мошенников — чиновников, губернаторов, мэров — каждый день. Вот где зло-то.

— И почему же?

— Да как почему! Только дай им нож — они на улице человека сразу, того, зарежут. И за что? Правильно, за деньги. Я вам даже пример приведу. Строили у нас тут недавно церковь. И что? Сказали потом, что сгорела. Сгорела, ага! Чёрта с два! Мусорку рядом подожгли да леса строительные, вот и сделали вид, будто это церковь. Ставлю, вот, бутылку эту, что и не строилось ни черта.

— Кажется, ваш брат считает иначе, — усмехнулась я, а Силван пьяно качнул головой.

— Ты не путай, Лизанька. Мои деньги, которые в железном-то сундучке, как ты сказала надысь, никому не мешают. А тут всё в масштабах страны делается. Эта церковь при больнице строилась, может, помогла бы больным грехи перед смертью отмолить. А в итоге что? Губернатор дачу себе построил в Озерках?

— И в чём же разница?

Я ни на шутку увлеклась разговором и даже приняла из грязных рук Силвана огурец, совсем им не брезгуя. Огурец оказался слишком уж солёным, но от водки горело горло, поэтому я с удовольствием надкусила.

— Да как ты не понимаешь! Я со своими деньгами волен делать, что хочу, а они чужое берут!

— Так разве эти деньги не становится тоже их? Вот ты у меня пару часов назад две сотки взял за колесо. Они твои стали или мои остались? — Я засунула руку в карман, достала десятирублёвую монету и вложила Силвану в руку. — Держи. Теперь она твоя или моя?

— Моя.

— Ну вот. Значит, твой сундучок и офшорные счета чиновников — одно и то же?

— Ну тебя, Лиза… У меня голова заболела, — отмахнулся Силван, а Вася задумчиво поглядел на меня: видимо, уже придумал, как адаптирует следующий свой перевод.

— Деньги Силван нажил честным трудом так-то, — неуверенно подал голос Тарас, который, видимо, совсем потерялся в нашем споре, и я кивнула — с этим нельзя было не согласиться.

— Честным-нечестным, вот только, лежа в сундучке, они ничем не помогают ни Силвану, ни кому-либо ещё. Ты сказал, что готов голодать — лишь бы ничего оттуда не достать лишнего. А потом что? Может, умрёшь от голода на накопленном злате?

— Это уже крайности.

— Нет. Это такое же преступление, как и воровство из казны, только уже морально-нравственное. Ты не уважаешь писателей, а мы, как ты правильно сказал, умеем в головах рыться. И в твоей я уже порылась сполна.

— Завязывай, Лиза, а то мордобой начнётся, — одёрнул Тарас, и я сразу же успокоилась. Откинувшись на спинку дивана, я прикрыла глаза и поняла, что после бессонной ночи опьянела с двух стопок и не имею представления, как буду идти до гостиницы. Вася рядом вдруг начал читать стихи — странные, неритмичные и нескладные. Тарас быстро его оборвал песнями, и в них было что-то завораживающее. Я слушала, а голова кружилась, перед глазами плыл рябой потолок гаража Силвана, нестройные пьяные голоса сливались в один, и в какой-то момент, наверное, я выпала из реальности.

Мне чудилось, что я стою на холме и смотрю на восход солнца. Впереди — неосвоенные поля, земля, которую ещё только предстоит застроить и облагородить. И он — воспитатель. Он точно был рядом, потому что ни один мой сон в последнее время не обходится без него. Тогда ещё совсем молодой, кудрявый, в белой кружевной рубашке и пиджаке светло-синего цвета. Лицо всегда было мутным, но я хорошо помнила, как воспитатель любил положить мне руки на плечи и сказать:

— Liz, tu agis encore mal. C'est inacceptable pour une jeune femme!^[10]

Неужели он всегда говорил по-французски? Почему же сейчас я совсем не понимаю, что он говорит? И зачем в детский сад нанимали французов? Когда я наводила справки о нём, то там не было ничего про Францию. И даже имя другое. Тогда его называли… Бопре? Л’абе? Лемонте? Кто вспомнит теперь.

Он отвернул меня от восхода — грубо схватил за плечи и увёл куда-то.

А потом оказалось, что всё это время меня тряс Тарас, и Силван, придерживая за талию, и вовсе утащил из гаража в гостиницу. На улице мне стало только слегка легче: я вырвалась из хватки и остановилась, чувствуя, что меня вот-вот стошнит — то ли из-за водки, то ли из-за грязных огурцов. Почти сразу так и произошло.

— Это всё твои рассуждения о высоком, — насмешливо поддел меня Силван, и я не стала спорить. Стало ощутимо лучше, и дальше я шла сама, но Силван всё равно решил проводить. Сам он выпил в несколько раз больше и тем не менее твёрдо стоял на ногах.

У входа в гостиницу горел приглушённый свет, и я остановилась под фонарём, облокачиваясь на стену.

— Я приду за машиной, как встану, — сказала я, и Силван протянул ключи. — Спасибо за помощь.

— Ворочайся, Лизанька, как разберёшься с делами.

— А ты, Силван, пожалуйста, потрать уже деньги. Сделай себе ремонт в гараже, построй эту церковь при больнице или пропей, в конце концов. И книжки почитай.

— Ещё скажи — к врачу сходить… — усмехнулся Силван, и я уже не была так уверена: действительно ли он такой ярый противник медицины и науки, как говорил раньше.

— Отрицание — враг просвещения, — сказала я тогда и будто цитировала кого-то, но надеялась, что всё же нет. Что бы ни говорил Вася, любые заимствования должны содержать оригиналы, иначе они рискуют превратиться в плагиат.

— А я и не отрицаю. Просто не верю.

— Да, ты прав. До отрицания нам ещё далеко.

На прощание я похлопала Силвана по плечу и зашла в гостиницу. Мой паспорт лежал на столике регистрации, а рядом с ним ключ от второго номера и записка: «Выселение в 12:00». Я посмотрела на часы и нахмурилась, так как было уже шесть утра. Так не пойдёт — я совершенно точно не высплюсь и завтра за рулём не смогу проехать и нескольких часов.

Мне в голову тогда пришла странная мысль, которую даже не пришлось долго обдумывать: я просто взяла стул и забралась на него прямо к часам, висящим над дверью, под самым потолком. Перевернув их, я начала двигать стрелки; и почти уже остановила на часе ночи, как вдруг услышала голос позади и чуть не упала — удержалась только благодаря стене передо мной:

— Вы что делаете?

— Часы перевожу.

Позади стояла Душечка: она завернулась в одеяло и держала в руках дымящуюся кружку, от которой приятно пахло кофе. Я вернула часы на место, довольная работой, и спрыгнула.

— Вы же знаете, что в гостинице есть и другие часы? И у нас самолёт через два часа. My dear^[11] скоро встанет, а вместе с ним и его папаша.

— Ну да. Я не подумала. — Мне было весело от моей выходки, хотя никакого результата она не принесла. — Скажите, как вы считаете: важнее отечество, любовь или метафизика?

Душечка посмотрела на меня так, будто я сказала форменную глупость.

— Любовь, конечно. Странные вы вопросы задаёте. И что, вы употребляете наркотики?

Я замерла на секунду, пытаясь понять её слова, а потом вдруг рассмеялась.

— Нет-нет. Наоборот, наркотики — зло. Ну давайте тогда такой выбор: любовь или отечество?

— Вы не утруждайте себя пустыми вопросами. Я всегда выбираю любовь! Разве по нам с Ванечкой не видно? Он — душа моя, my soul[12], если позволите так выразиться... Да и он разделяет мою страсть. Вот, смотрите. — Душечка достала телефон и тут же протянула его мне, показывая обложку книги. «Жена дракона», — прочитала я и с интересом рассмотрела: дракон с синей чешуёй и крепкими мускулистыми руками прижимал к груди светловолосую девушку — почти что копию миниатюрной душечки. — Если прочитаете эту книгу, то никогда больше такими вопросами не будете задаваться. Любовь, любовь и ещё раз любовь! Разве не это прекрасное чувство позволяет нам лучше понять себя? Разве не от него ноги дрожат и в груди сердце пропускает удары? Смотрите, как поэтично я говорю! А это всего лишь несколько прочитанных недавно книг. Почитайте! И обязательно в оригинале!

— Обязательно. — Я вдруг подумала, что не хочу знать её имя: наоборот, мечтаю оставить в памяти именно как Душечку — ей идёт это больше любого другого имени.

— У меня муж умер, — вдруг сказала она, и я чуть не упала снова, хотя стояла ровно.

— Соболезную. Сегодня?

— Да. Мне час назад позвонила его мать. — Душечка теперь и вовсе казалась мне страшным человеком: так рассуждать о любви с драконами, только-только узнав о смерти мужа, может только кто-то по-настоящему чёрствый. Но что-то подсказывало, что она не чёрствая — просто ставит всю свою жизнь на карту любви, и если кто-то, как муж, не вписывается в партию, то «душечка» эмоционально не вовлекается.

— Мой первый муж скоропостижно скончался во сне, удар, кажется, хватил. А второй вот, царство ему небесное, от болезни умер. В холод, говорят, без шапки вышел, да и... — Душечка покачала головой. — Бывает же, да? Но слава богу, что есть Ванечка. Я, знаете, без любви прожить не могу и дня. Это для меня как воздух... Ну вы если хорошие книги почитаете, то сами всё поймёте. А вы любите кого-то?

— Люблю. Сестру свою, — уклончиво ответила я. — И родителей.

Так подумать — я ведь действительно только их и любила. И, возможно, совсем пока немного русский народ, но это патетика, такие заявления любого бы рассмешили. Да и «душечке» это уже было неинтересно: её душа требовала драмы. Вздохнув, она хлебнула кофе, прошла за столик и села. Я с сожалением отметила, что даже несмотря на то, что на часах пробило час ночи, на самом деле уже давным-давно было семь.

— Приятно было познакомиться с вами. Have a good trip, darling^[13].

— И вам, Душечка, хорошей дороги, — быстро бросила я, схватила ключи и убежала на второй этаж, потому что не могла более выносить общества этой дамы.

Проспать удалось до одиннадцати, но часы на первом этаже показывали семь, и я подумала, что так можно и с ума сойти: легла в семь и, проспав шесть часов, встала во столько же. Из-за этого я сразу приняла решение, поднялась снова к часам и перевела обратно, едва успев до возвращения Игнатия Андреевича.

— Ещё не ушла? — бросил он с порога без приветствий, и я положила ключ на стол регистрации.

— Так ещё не двенадцать.

Игнатий Андреевич поднял глаза на часы и удивлённо почесал подбородок:

— А утром я решил, что они стали.

— Часы, может, и стали, а время идёт! — заметила я и с удовольствием подумала, что Душечка не раскрыла будущему свёкру мою маленькую утреннюю шалость.

— Как вам Дуня?

— Дуня? А-а-а, Дуня, — едва сдерживая смех, сказала я и пожала плечами. — Взрослая она для вашего сына, не находите?

— А что поделать? Я с её мужем, Василием Андреевичем, был, так сказать, хорошо знаком. Мы даже как-то в гости заезжали к ним... И кто бы мог подумать, что они с Ваней вот так? Мы тогда еле оторвали их друга от друга. И мне Авдотья, стоит признаться, нравилась... — Игнатий Андреевич слегка покраснел и снова почесал подбородок. — А для Вани это блажь ведь. Поймёт, на ком жениться собрался, и бросит. Эх!

— Шишки всем самостоятельно надо набивать. К тому же они оба почти американцы, авось получится устроить брак на их лад.

— Этого и боюсь, Лиза. Выбить бы из него всю дурь... Я ведь раньше был бригадиром на стройке, хорошо зарабатывал, мог помогать ему деньгами. А сейчас как-то всё... Ну поедет он на Бали этот, промотает на красивые шмотки для своей «душечки» всё, а потом? Прибежит ко мне снова просить.

— А вы не давайте. Пусть образование получит, за ум возьмётся.

— Ой, ладно! Не вам мне голову забивать. Удачной дороги, Лизанька. — И Игнатий Андреевич медленно ушёл наверх, оставив меня в размышлениях.

Я сходила к Силвану за машиной и, написав Софьюшке короткое сообщение, уже хотела уехать наконец из Третьегорска, но остановилась. Днём здесь всё будто было иначе: одноэтажные и двухэтажные домики с металлическими крышами отливали в лучах солнца, лес, как оказалось, с одной стороны полностью закрывал село, а на соседском заборе дремала чёрно-белая кошка. На небе я увидела след от самолёта и подумала, что, возможно, это Душечка и Иван летят навстречу своему счастливому американскому будущему. Пускай летят.

Я чувствовала тогда, что все эти люди, которых я повстречала в маленьком селе, жгуче интересовали меня. Их быт не мог оставить равнодушным, а невежество, напускная душевность и дилетантство не раздражали. Всё это был интерес первооткрывателя, будто я, как городская жительница, впервые столкнулась с такой стороной жизни и теперь жаждала продолжить. Наверное, в пути меня ждёт ещё много открытий, и некоторые из них даже поколеблют мои убеждения, но пока я не видела ничего прекраснее Третьегорска. И, вдохнув полной грудью, я открыла дверь машины и собиралась было сесть, как вдруг услышала окрик:

— Лиза! Подожди!

По дороге бежал Вася с тетрадью в руках. Почти столкнувшись со мной, он склонился и, тяжело дыша, протянул испещрённые текстом листы мне:

— Вот, возьми. Вдруг получится издать. Почитай, мы об этом не говорили. Это... Это переводы басен Эзопа и баллады ещё некоторые.