Только умалишённый захочет обратно

Взлетаю и кружусь под потолком.

Они не верят, что я умею летать. Глупцы, не замечающие очевидного. Хорошо, что их сейчас нет рядом.

Прохожу сквозь стены и оказываюсь извне. Отсюда видно на километры вокруг. Вон сосновая роща, за ней кустарники и каменистый обрыв, исчерканный руслом ручья. Сейчас прилив. Густое чернильное море катает валуны у подножия скал, и над водой торчат верхушки, похожие на блестящие спины китов.

Здесь куда спокойнее, чем там, внизу. Там мне приходится по многу раз объяснять этим глупцам, что я тут делаю. Они расспрашивают меня снова и снова, поодиночке и группами, проводят консилиумы, совещаются между собой и допрашивают заново. Мне это дико наскучило, и потому я всё чаще лечу сюда.

Тут всегда лето и солнце.

С сожалением спускаюсь: ко мне пришла мама. Она навещает меня раз в неделю, и непременно плачет. Ей тягостно поддерживать беседу, она неловко обнимает меня и стыдится того, что у неё стёрлась помада. Мне её жаль. Я пробую объяснить, что у меня всё хорошо, и мне вовсе не хочется обратно. Но она ещё больше расстраивается. Взгляд у неё такой, словно она о чём-то силится вспомнить. Хочу поверить, что маме действительно жалко меня, а не своего потраченного времени.

Спрашиваю:

— Как Володя?

Мама отводит глаза, и я знаю, почему. Могла бы и не говорить. Мне просто хочется её помучить и посмотреть, как она будет врать.

— Володя в командировке. Передаёт тебе привет.

Киваю, будто поверила. Володя был «перспективным мальчиком из хорошей семьи», когда она нас познакомила. Он и сейчас перспективный — по крайней мере, станет, когда получит развод. Володя старше меня на четыре года, и мудрее на пятьдесят. У него готов ответ на любой вопрос, и он умеет утверждать истину.

Полная противоположность тому раздолбаю, в которого я была безответно влюблена в свои девятнадцать. Влюблена так, как никогда не любила до тех пор, и не полюблю впредь. Первое чувство, первые поцелуи, свидания до утра. Маме он не нравился, а я... Я была чересчур прилипчива, со мной Максиму быстро стало скучно. Мы расстались.

Тогда я пошла на хитрость. Уговорила любимого провести со мной ещё одну, прощальную ночь. На кон было поставлено всё: жизнь, будущее, чувства. И я выиграла в эту лотерею. Мне выпал джек-пот.

Это был мальчик. Которого я любила ещё до зачатия. Который должен был стать Буддой, или хотя бы великим святым, если судить по силе любви и отчаяния, приведшей его в мир.

Только не думайте, что я пыталась удержать мужчину пузом. Максим не должен был узнать, этот ребёнок был бы только моим... Родителям я собиралась рассказать, конечно — потом, когда ничего нельзя будет поделать, лишь радоваться внуку.

Мама догадалась сама. У неё были связи. Пару скандалов в тайне от отца, пару звонков, и нас приняли без очереди в лучшей частной клинике.

«У неё отрицательный резус», — сказал маме хирург. — «Надо вколоть иммуноглобулин».

«Что толку?» — думала я. — «Я никогда не выйду замуж. Никогда не захочу другого ребёнка так сильно, как этого».

Когда я перестала есть, мама привела Володю. Его родители вели дела с моим отцом. Нам устроили пышное бракосочетание, купили тур в Испанию, вручили ключи от квартиры. Мне казалось, что всё происходит понарошку. Что я участвую в спектакле, и вот-вот упадёт занавес.

Но представление затянулось. Всё складывалось неплохо, даже слишком. Я продолжала учёбу в выбранном родителями ВУЗе. Престижно иметь диплом, даже если ни дня не будешь работать по специальности. Училась вести дом, общаться с новоиспеченным супругом. Он и правда был неплохим мальчиком. Таким же правильным и послушным, как и я. Его послушание исходило из внутреннего согласия с правилами, а моё — оттого, что я не знала, как иначе.

Спустя два года мы родили дочь. Spina bifida.

«Зачем вам обуза?» — твердили врачи. — «Вы оба молоды, здоровы, ещё сумеете родить прекрасных, здоровых детей».

«Что за жизнь — возиться с неходячим инвалидом, быть всегда прикованной к коляске?» — капала на мозги свекровь.

«Муж от тебя уйдёт, если ты заберёшь из роддома эту неполноценную. Останешься одна, брошенная, с ребенком-инвалидом на руках. Не губи своё прекрасное будущее!» — внушала мать.

И я снова послушала. Ни разу не взяла на руки мою девочку, не дала ей грудь. Боялась, что если сделаю это, то не последую голосу разума, не смогу написать отказ, и как тогда мне жить дальше?

А дальше я забыла. Как будто никого не было. Это так просто: у моего мальчика не было имени, а девочке его дали посторонние люди.

А потом я научилась летать.

Мама что-то говорит, я вздрагиваю и переспрашиваю.

— Володя по тебе скучает, — повторяет она. — Он верит, что ты скоро поправишься.

Я улыбаюсь и соглашаюсь с ней. У мамы красиво уложены волосы, а бледно-голубая блуза подчёркивает цвет глаз. Когда мама поворачивается, на блузу падает тень от листьев, и та кажется зелёной.

Мама не знает, что у моего мужа есть любовница. Эта женщина смотрит на него восторженным взглядом, и верит всему, что он считает разумным и правильным. Она не дурочка и знает, что в других обстоятельствах у неё бы не выгорело, ведь мы с Володей связаны деловыми и родственными связями наших отцов гораздо крепче, чем узами брака. Но теперь, когда я нездорова, у неё появился шанс.

Муж постоянно занят, и шлёт приветы через маму. Он правда хороший и добрый, а ещё он здравомыслящий, и никогда не поступит себе во вред. Если она ему родит, у Володи будет благовидная причина развестись со мной.

Я была бы за него счастлива.

Мама снова что-то произносит, а потом интересуется, что я думаю по этому поводу. И, кажется, огорчена, что я её не слушаю.

— Как ты смотришь, если мы всей семьёй переедем и начнём всё заново?

Я смотрю изумлённо.

— Это было бы замечательно, — говорю наконец.

Тем более, что я знаю: этого никогда не будет.

Мама оживляется, в ней загорается какой-то свет, и она начинает рассказывать, как будет превосходно жить на новом месте.

— Там будет дом в два этажа, с белым фасадом, круглой верандой и балконами при каждой из спален. По вечерам мы станем выходить на веранду и смотреть на звёзды. А где-то недалеко будет море. Утром, пока встаёт солнце, мы будем ходить к нему по тропинке из камней, и окунаться с головой. А потом обсыхать, распустив волосы, глядя, как солнце поднимается над горной грядой.

— А чем там будет заниматься папа?

Мама просыпается от гипноза и задумывается.

— Папа может... Он может быть...

— Виноделом! — подсказываю я.

— Конечно! — подхватывает мама. — Он любит вино. Мы вернёмся с моря и позавтракаем на веранде, а потом сядем, и будем разбирать документы, подбивать сметы, советоваться.

— И будем ходить по винограднику, проверять, не сохнет ли лоза.

— И собирать вредителей.

— Ну, это ты можешь делать без меня, а я буду просто гулять.

Мы заболтались и вдруг взлетели к верхушке дерева, и вот уже сидим на ветке, а листья отбрасывают на бледно-голубую блузку мамы зелёные тени.

— Там будет лес? Папа станет ходить на охоту?

Мама задумалась. Ей непонятно, должны ли в её лесу водиться дикие звери.

— Может, на рыбалку?

— Да, на рыбалку! — подхватываю я. — Он принесёт камбалу или ставриду, а мы её зажарим, и съедим с белым вином.

— Шардоне!

— Точно, Шардоне! А ещё мы будем выращивать Каберне, Рислинг, и эти сладкие... Вроде бы, Мускат.

Мы смеёмся. Качаемся на листьях, вдыхая неизвестно откуда долетевший аромат луговых трав. Мимо снуют стрекозы и пчёлы. Мы отпускаем ветку и летим за ними следом.

Откуда-то снизу доносится голос. Пришёл врач, и всё бубнит и бубнит о каких-то делах, противный зануда, заставивший нас очнуться.

Я говорю, что через пару минут подойду в процедурную. А сама смотрю на мать. Не знаю, что я надеюсь от неё услышать.

Она опускает глаза:

— Какие журналы принести тебе в другой раз? Хочешь «Космополитен»?

Тени на её блузе движутся за игрой листьев, светлеют и размываются. Это выглядит, словно дерево пишет на ней иероглифами. Будто оно говорит со мной. Мне хочется кому-то рассказать о своём открытии, но я сдерживаюсь. Вдруг это не дерево благовестит мне, а что-то другое?

Неожиданно мама подходит вплотную, берёт мои ладони в свои, стискивает их, и шепчет:

— Если папа откажется, мы уедем т у д а вдвоём.

У меня колет в затылке и ноет рука. Пора идти. Сейчас процедуры, а потом у всех дневной сон. В окно видны крыши многоэтажек и огромный бизнес-центр. Я дожидаюсь, когда все уснут, и взлетаю на дерево.

Сверху видно всё, как на ладони: виноградники, каменистую тропинку к морю, кусты ежевики, оплетающие узкий проход. Лучше не спускаться, а свернуть и сесть на обрыве. Помахать рукой, и тогда вниз осыплется ручеёк из пыли и камушков, которые где-то внизу ударятся о подножие скал. Я могу так сидеть долго, отличая дельфиньи плавники от гребней волн. А потом, когда лягут сумерки и придёт ночь, мы с тобой поднимемся выше, туда, откуда видно всё сразу: людей, и рыб, и горы. Наверху царит ледяной холод, но это стоит того.

Только умалишённый захочет обратно.