Признай себя

 Поезд замедлил бег и остановился, но двери не открывались, и пассажиры терпеливо ожидали на платформе, заглядывали в вагон, заранее присматривая свободные места. Сквозь сетку дождя Вера увидела яркое многокрасочное пятно и прежде чем она смогла его рассмотреть, улыбающееся лицо уже заглядывало к ним в окно из-под голубого зонта, и лапка в перчатке с оторочкой из перьев приветливо махала сидящей напротив Веры женщине. Та в ответ закивала, заулыбалась. Приподняла сумку, показывая свободное место. Двери открылись, и через минуту шлейф из когда-то модных, а теперь слишком терпких и для дождливого утра, и для электрички духов проплыл мимо пассажиров. Куча разноцветных бархатных и шелковых, приправленных люрексом тряпок, как занавес, пала на скамью напротив Веры и Ирины.

— Здрасьте всем! — женщина широко улыбнулась. 

Подруги, не скрывая любопытства, как-то по-детски, откровенно принялись рассматривать новую попутчицу.

Похоже, что женщина все же была их возраста. Правда, заметно стройнее и более гибкая. Ни возрастной сутулости, ни излишков тела в области талии и ниже.

«Наверное, бывшая балерина или манекенщица, — подумала Верочка, — такие до старости остаются прямыми, сухими и не очень красивыми».

Новая попутчица тем временем сложила мокрый зонт. Несколько капель упали Верочке на колени. Женщина снова улыбнулась, извинилась за «сырость». Откуда-то из глубины оборок выпорхнул полиэтиленовый пакет, в котором и исчез зонт. Женщина положила его у ног со словами «не забыть бы» и устроилась поудобнее, как бы предоставляя окружающим возможность рассмотреть себя.

А зрелище, надо признаться, было отменным: волосы выкрашены хной, собраны в какой-то невероятный валик времен Второй мировой войны и подвязаны сиренево-зелёным шарфом в стиле Айседоры Дункан. Бирюзовые тени век и румяна цвета «цикламен» подчеркнуто гармонировали с блеском шарфа. Ниже шел бархатный пиджачок оттенка уставшей розы. Цыганская юбка в пять оборок переливалась всеми цветами от темно-фиолетового до бирюзового. На руках – уже замеченные перчатки сиреневой фланели с розовой оборкой из пуха страуса. На ногах – сиреневые же чулки и зелёные сандалии гладиаторов с множеством ремешков до колен. Была еще и ковровая сумка времён хиппи, и шаль, покрывающая плечи.

— Неудачно я сегодня оделась, — как бы извинилась дама, — сандалии не по погоде.

«Зато всё остальное в десятку», — ехидно подумала Вера и про себя окрестила новую попутчицу «Жар-птица».

В разговор вступила жаро-птицева приятельница.

— Что ж это вас вчера-то не было? Я вам место держала.

— Ох… — женщина, как бы спохватилась. С ее лица разом сползли и приветливость, и жизнерадостность. — У меня вчера ужасная трагедия случилась.

Вера и Ирочка подались вперед, а её соседка в пол-оборота, чтобы видеть лицо рассказчицы.

— У меня вчера всё, вот прям всё пропало. И дом, и налаженная жизнь…  В моем-то возрасте всё сначала начинать…

Губы Жар-птицы изогнулись печальной дугой, в глазу блеснула слеза. Женщина гордо закинула голову назад, не давая ей скатиться и испортить макияж.

Тут случилась немая сцена, как в финале пьесы Гоголя «Ревизор». Все замерли.

Продолжение не заставило себя ждать: 

— О, как вам рассказать... Если по порядку, то…

И рассказ потек, полился, заструился, заискрился.

— Я её труп не сразу-то обнаружила. Я, как было заведено, с утра выгуляла Бандита. Это мой пёсик джек‑рассел-терьер. Он хоть и пожилой как я, но ещё, как и я сама, вполне шустрый.

Дамы одобрительно, как бы в поддержку слов о её моложавости, закивали головами.

— Так вот, вернулась я в дом. Обтерла псу лапы. Хозяйка моя уж такая чистюля, слов нет. Поднялась на второй этаж дачи, заглянула к ней в комнату, убедилась, что «барынька» ещё почивать изволют, и решила, что успею до завтрака сходить за кефиром в магазин у станции. Так, знаете ли, захотелось блинчиков на кефире. Бывают же у старых людей такие причуды – побаловать себя и подругу.

Дружба наша с Агаткой, теперь-то уже с покойной Агатой Матвеевной – Царствие ей небесное– передалась нам как бы в наследство. Наши бабушки еще в гимназию вместе ходили. И мамы дружили с детства, и по жизни шли вместе: рабфак, пединститут. На выпускном вечере весело танцевали с двумя друзьями, тоже выпускниками, только Военной Академии имени Фрунзе. За танцами, как полагается, последовали конфеты-букеты, поездка всех четырех в Гурзуф. Эту-то поездку обе пары и посчитали медовым месяцем. Как-то не в моде тогда были очереди в ЗАГС и шумные свадьбы. Да и время было тревожное, предвоенное. Говорят, перед войной больше мальчиков родится. Тут нате вам – две девчонки: Валюша, — В воздухе вновь метнулось розовое облачко страусовых перьев, и фланелевый пальчик уткнулся в кружева на груди, – это я и Агаша, подруга моя, что называется, «с пелёнок». Война началась. Отцы наши отправились делать то, чему их родина учила, а мамы наши остались ждать вестей с фронтов. Дождались.

Моей вскорости пришла похоронка, а отец Агаты, боец-красавéц, прошёл всю войну без единой царапины и закончил её в Дрездене в чине генерал-майора. Вернувшись, возглавил один из отделов охраны Кремля.

Ну, как полагается, с назначением пришли и почести: дача, персональная машина с шофером, продуктовые пайки, но… как часто бывает, близость к власти ещё не гарантирует того, что черный день не настанет. Скорее наоборот. Я хоть и маленькой была, но хорошо помню их широкую прихожую, где на вешалке висела генеральская шинель, на полке над ней отдыхала каракулевая папаха с кокардой, а внизу, в тени вешалки, стоял готовым маленький чемоданчик. Это мы уж потом узнали, что там ожидали своего часа пара белья, чистые носки, кусок мыла и мешочек сухарей. Память – страшная штука. Тридцать седьмой ещё не забылся.

Однажды и до чемоданчика очередь дошла. Правда, тут Матвей Егорович опять проявил военный талант тактика и умер от инфаркта прямо в фургоне, который вез его на Лубянку.

Дамы скорбно, как полагается при упоминании смерти, закивали головами. Жар-птица же смотрела в окно чуть прищурившись, словно рассматривала там, в глубине подмосковного пейзажа, убранство квартиры в доме на Котельнической набережной.

— Квартиру отобрали, а дачу, как-то, не успели. Пока то да сё, пока мать Агаты обивала пороги кабинетов бывших мужниных соратников и братьев по оружию, власть сменилась. Дальнейшие репрессии уже не применялись, и жизнь генеральши потекла в новом вдовьем русле, слившись в единый поток с ручейком подруги.

Новая власть, не спешила с извинениями, но оставила вдове не то врага народа, не то героя дачу и все трофейное имущество. Гордостью наследницы, Агаты Матвеевны, стала коллекция «кружевниц». Знаменитые дрезденские фарфоровые фигурки барышень и их кавалеров, утопающих в прозрачных, ажурных оборках юбок, плащей, жабо и воротников. Коллекция была действительно отменной. Еще тогда, в пятидесятые годы прошлого века, стоила состояние, а уж теперь и говорить не о чем – бесценна.

Агашка их в стеклянной консоли хранила. Мало того, что на ключ дверцу запирала, так еще и ключ этот прятала в отдельной шкатулке. Прям как Кощей – игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, а шкатулка в ящике трюмо. О как!

Потом уже, когда дети, – а их у подруги моей аж четверо (от трех разных мужей, между прочим) – подросли и из гнезда выпорхнули, тогда только ключ в дверцу вернулся. Красивый такой, весь витой, и с длинной шелковой кистью.

Агата наша Матвеевна чистку статуэток никому не доверяла. Вынимала их одну за другой и, буквально, в прямом смысле этого слова, сдувала с них пылинки. После процедуры воздушного душа они возвращались за стекло в точном, одной ей известном, порядке.  

— Ой, — всплеснула руками Верочка, — помню, помню их. У моей тётушки тоже парочка красовалась в серванте за стеклом. То же самое. Нам, детям, даже подходить близко не разрешалось. 

Рассказчица милостиво кивнула Верочке и продолжала. 

— Судя по всему, Матвей Егорович не был знатоком ни живописи, ни антиквариата. Возможно, картины и столовое серебро хозяева сами прихватили во время бегства. Советскому воину досталось в качестве трофея то, что осталось – безделушки из гостиной в усадьбе барона фон Бреля в пригороде Дрездена и немного посуды: набор чашек в голубых розочках на ножках-рюмочках, с кучерявыми золотыми ручками и две фарфоровые фигурки. Не кружевные, но и не совсем обычные. Одна из них изображала молодую крестьянку в чепце и фартуке – лукавая мордашка и руки в боки, а другая – суровый моряк-рыбак в шляпе, поля которой ложились на плечи и закрывали полспины, с бородой лопатой и трубкой во рту. Обе фигурки имели дырочки в макушках и маленькие пробочки в донышках – веселая парочка: солонка и перечница. 

Ну, вернулась я, значит, из магазина. Прошла садом, качнула стоящий у задней двери, той, что в кухню ведет, газовый баллон. Всё, как всегда. Ещё подумала: «Надо Игорю сказать. Пусть новый закажет». Толкнула незапертую дверь, занесла сумку. Конечно же, одним кефиром дело не обошлось. Купила еще и свежий лимонный кекс, и пастилы. Всю жизнь себе в углеводах отказывала, а теперь уж чего там... На суде Всевышнего будут грехи считать, а не килограммы. Так ведь?

Дамы согласно закивали.

Напекла я средневысокую горку блинов и чай свежий заварила, когда вдруг спохватилась, что Агаша всё ещё наверху пребывает. Вышла, я, значит, в прихожую – она там большая, почти комната, только что без окон, но дверьми богатая. Вдоль стены, противоположной от входной – лестница в два пролета на второй этаж. Под ней небольшая кладовка. Остальные две стены занимали широкие двустворчатые двери. Одна в кухню, другая в гостиную – она же столовая. У входной двери у нас там узенький столик стоял, под которым на старом ватном одеяле проживал Бандит. Вроде как конура для него. Повернула я, значит, к лестнице-то, а там… Батюшки мои … Лежит…

Жар-птица поднесла сиреневые ручки к розовым щёчкам. От этого движения все кружева-оборки колыхнулись, заискрились, как перья большой птицы на ветру. От них в воздухе пошла рябь, и чувство ужаса от такой неожиданной картины волной передалось к слушательницам. Верочка даже плечами передернула и воротник курточки поправила.

— И как? – одними губами пролепетала Ирочка.

— Как-как? А вот так. Головой вниз на полу прихожей, а ногами всё ещё на ступеньках. Палка, на которую она обычно опиралась при ходьбе, лежала поперек ступеней и конец, тот что с ручкой, как-то странно застрял между балясин перил. Ну, ежу понятно, что из такой позы, да ещё и лужицы крови под виском, Агате, даже с моей помощью, до блинчиков уже не дойти. Естественно, я оцепенела от ужаса, и в эту минуту открылась входная дверь, а за ней, во всей своей красе Игорь, наш старшенький. 

— Это что за пейзаж после битвы? — спокойным тоном спросил он.

— Игорь, что ты такое говоришь! Какой пейзаж? И на что ты намекаешь словом «битва»? – возмутилась я.

— Не стоит так реагировать на мои слова. Просто маман как-то странно меня встречает – вниз головой. Вы что, тут йогой начали заниматься? – и ещё хохотнул как-то по-идиотски.

— Дурак ты! Не видишь, что ли?! Померла твоя «маман».

А он так спокойно:

— Полицию уже вызвала?

— Сам вызывай, — огрызнулась я.

Они ж мне, как родные. Я с ними тоже иногда строга бываю. А у самой, вот честно вам скажу, все поджилки затряслись, и сомнение закралось. С чего бы это он приехал? Это же в среду случилось, а он обычно по выходным приезжает. Я ему так и сказала, а он мне в ответ:

— У меня сегодня выходной выпал. Имею право маман навестить.

— И давно ты приехал? — а у самой подозрение, ну прямо как тесто в квашне, все выше и выше поднимается. Я ему и говорю:

— Ты что? Прямо с электрички или уже был здесь, пока я в магазин ходила?

— Прямо с электрички.

«Странно дело – без вещей. Ни рюкзачка, ни сумки…» – подумала я, но вслух ничего не сказала.

А он:

— Сейчас еще и Петька с Пашкой приедут. Полинка сказала, что к ней сегодня женщина приходит убираться, и она не может квартиру без присмотра оставить. Так что мы втроем, но раз такое дело — он кивнул в сторону матери, — то я и ей позвоню. Пусть свою уборку отменяет.

Наконец-то он сделал скорбное лицо и добавил:

— Тут тоже есть что убирать. Мы, Валюша, — говорит, —  хотели, — и так, знаете ли, театрально выкинул руку вперед и вниз, в сторону лежащего на полу тела, — ей сюрприз сделать. А она, как всегда, нас на повороте обошла. Такой сюрприз – хоть стой, хоть падай.

— Тоже мне сюрприз! Знаем мы ваши сюрпризы! Опять, небось, какую-нибудь аферу затеваете, а денег нет. Вот и приехали из матери тянуть. Как не стыдно! Не можете уж подождать, пока наследство к вам перейдет!

—Так в том-то и дело, Валя, что маман наша – ненадежный партнер. Она ж каждый раз, как ей кажется, что кто-то из нас ей нагрубил или что-то не то сказал, сразу нотариуса вызывает и завещание переписывает. Борис Исаакович вчера звонил. Говорит, у маман совсем крыша поехала. Он не может сказать, что она там внесла в последний вариант завещания, — это, видите ли, профессиональная тайна, — но намекнул, что нам надо бы как-то на неё повлиять. Иначе мы остаемся голы-босы. Вот, — он горестно взглянул себе под ноги, — повлияли.

 

Пока мы с Игорем разговаривали, пёс мой вылез. Закинул голову и разинул пасть –прямо как человек, как будто хотел что-то сказать нам, солнышко мое ненаглядное, но вместо этого громко, опять же, по-человечески, чихнул. Обнюхал ноги Игоря, потом голову покойной и попытался лизнуть ей лицо.

— Фу, фу, дурак! — Набросилась я на него. Схватила пса в охапку и отнесла на кухню, закрыла за собой дверь. Уже оттуда крикнула Игорю. — Ты лучше в гостиную уйди и звони в полицию оттуда. А то, пока вы все соберетесь, совсем следы затопчем.

Я, знаете ли, очень детективы люблю и всё про процедуру осмотра места и про их методы знаю. Особенно как не надо себя вести при обнаружении покойника в неподобающем месте.

Ну, не буду ваше внимание долго задерживать. Полиция приехала быстро. Они бы на настоящие преступления так же быстро приезжали! 

— Да, у нас такой случай был, — вставила свое слово давняя попутчица, —соседку снизу ограбили, так полиция только через два часа удосужилась добраться.

— Не, на трупы-то они скорее являются, — заметила Ирочка.

— Да хватит тебе кудахтать, — одернула подругу Вера, — не про то сейчас разговор, — и, повернувшись к Жар-птице, — вы рассказывайте, рассказывайте. Как все раскрылось-то?

— Как‑как? К приезду детей: Полины ‒ это младшая дочка Агаты, и средних близнецов Петьки и Павлуши, тело моей дорогой подруги было уже максимально обследовано, сфотографировано, упаковано в черный мешок и отправлено в морг. На полу и лестнице ещё копошились два следака, собирали какие-то соринки и снимали отпечатки пальцев с перил. В основном картина была ясна: несчастный случай. 

— Мадам, вы позволите? — «Студент» сложил свою книжку и стал продвигаться к проходу.

Все дамы как по команде поджали ноги. Вера задвинула сумку под лавку, а «Жар-птица» подобрала свои юбки, открыв ножку в оплетке ремешков, и не спеша убрала её из прохода.

— Это что? Уже Тарасовская? — Выглянула она в окно, — А… Дорогу будущему специалисту, выпускнику аж Московского Государственного Университета Сервиса. МГУС. О, как звучит! Учись хорошо, сынок! Вот времена наступили – теперь у нас, не хухры-мухры, а университеты обслугу готовят. То ли уровень обслуги до высшего образования доводят, то ли теперь любая шарашкина контора – университет. 

Поезд остановился. Парень вышел. «Работяга» и не думал просыпаться.

— А вы, извините, куда едете? – спросила Ирина.

— Я? В Сергиев Посад. Заупокойную заказывать. Следствие-то закончилось. Завтра тело отдадут.

Все три дамы опять переглянулись.

— Вы уж не сочтите нас бестактными, но все-таки как там? Следствие установило отчего она умерла? — сказала-спросила Жаро-птицева подружка.

— А то вы нас заинтриговали, — добавила Ирочка.

— Ой, мне, почему-то, особенно фамилия следователя запомнилась. Женщина такая, уже немолодая, представилась старшим сержантом полиции, по фамилии Беленькая. А сама, смешно сказать, чёрная, как воронье крыло. Но меня не проведешь. Я, когда на неё сверху лестницы посмотрела – она впереди меня спускалась, – сразу седые корни волос заметила. Ну, это так, лирическое отступление к тому, что и в полиции женщины за собой следят.

— Ну, им положено. В мужском-то коллективе. Это тебе не одной-одинёшенькой на кухне колотиться. Перед кем приукрашиваться-то? Перед кастрюлями, что ли? — с горечью в голосе сказала ее давнишняя знакомая.

— Не перед кастрюлями, а перед зеркалом, — ответила Жар-птица и снова поправила шарф. — Уход на пенсию – это вам не смена пола, знаете ли.

Попутчицы снова согласно закивали.

— Так вот, эта самая следачка по фамилии Беленькая, а по виду черненькая, звалась еще и Галиной Петровной. К делу это правда не относится, но так, запомнилось. Гэ Пэ и не скрывала, что картина была очевидно-понятная. Но порядок есть порядок. 

Осмотрела пол в прихожей, лестницу, поднялась на второй этаж и, стоя на площадке, ведущей в коридор к спальням, позвала меня. По всему выходило, что я, вроде как, за главного свидетеля по делу прохожу.

— Какая из этих комнат спальня хозяйки?

Я с готовностью показала на первую справа дверь.

— Вы туда заходили после того как обнаружили труп? — строго так спросила Гэ Пэ.

Я даже удивилась. Зачем мне было туда заходить, если Агата уже внизу была, правда ведь?!

Мы обе зашли в комнату. Беленькая первой, я позади. И знаете, что странно, в тот момент стою я рядом с ней и вдруг вижу всё совсем другими глазами.

Постель неприбранная, из-под края откинутого одеяла выглядывает горло грелки. На тумбочке – чашка, та самая, «трофейная», на тонкой ножке в голубых розочках и с витой золотой ручкой. Позолота-то за долгие годы почти истерлась. На донышке бурая жидкость. Рядом с чашкой нарядная жестянка из-под индийского чая. Следователь, не трогая жестянку, карандашом приподняла крышку – пачка парацетамола, пачка таблеток сенны, капли для носа.

— А что? Покойница крепкого здоровья была? Ни сердечных, ни от давления ничего не принимала? У других в ее возрасте тумбочки рядом с кроватью лекарствами забиты, а у Агаты…, — она запнулась.

— Матвеевны, — подсказала я. — Нет, Агата ещё от давления две таблетки утром принимала. Они там, внизу в холодильнике. Я ей сколько раз говорила: принимай таблетки пока ещё в постели лежишь, чтобы давление стабилизировалось, пока не встала. Да куда там. Упрямая была. Не переубедишь. На всё свое мнение имела.

— Понятно, — чего уж там этой Беленькой-вороное-крыло понятно было – непонятно. А только вышла она из комнаты и сверху через перила как гаркнет:

— Гоша, тут еще чашечка с остатками чего-то. Поднимись, оформи изъятие и в лабораторию, да побыстрее.

— Господи! Вы никак, кого-то из нас подозреваете? — наконец-то, я набралась храбрости задать вопрос, который меня с самого начала мучил.

— Такая работа, — пробубнила себе под нос Гэ Пэ. Раз уж мы здесь, покажите-ка мне остальные комнаты.

— А чего их показывать. Вот, — я с готовностью пошла по коридору, открывая двери, — Агатина комната – самая большая. Она, как бы родительская спальня. Здесь Игоря комната была. Вот эту мальчики Петя и Павлуша делили. Она видите, с двумя окнами – тут у них кроватки стояли. Теперь-то они редко вместе приезжают. А там в конце – угловая. Та Полинина была. Теперь я в ней живу.

— А вы, собственно, кем Агате Матвеевне будете?

Я немного растерялась, но быстр нашлась. 

— Как вам сказать, — говорю, — чтоб официально – так никем, а по жизни – всем. Мы с ней с самого детства дружим. До войны наши родители дружили, после войны уже мы сами… Мне Господь детей не дал, так я ребятам как тётка была. У меня на глазах выросли. А теперь, когда Агата уже сдавать стала, они мне предложили сюда переехать, вроде как компаньонкой. Говорят, на Западе даже работа такая есть. Оплачивается очень хорошо. Все равно дешевле, чем дом престарелых. Да и где его найдешь-то хороший дом престарелых? Одно слово – казёнщина. 

— А что? Вам и зарплату положили?

Что скажешь: дознавательница, она и есть дознавательница. Везде надо свой нос сунуть.  Я, честно вам скажу, замешкалась. А Беленькая увидела мое замешательство и дружелюбно так похлопала по руке.

— Не волнуйтесь: мы с налоговой не сотрудничаем. Ведь платят?

— Платят, но чисто символически. А пенсию я на «гробовые» откладываю. Меня ж хоронить некому будет. Вот, только Бандиту из пенсионных еду покупаю. Но он непривередливый – всё ест. Жизнь здесь у меня хорошая. На свежем воздухе и ни за коммуналку платить не надо, ни за продукты. На всем готовом, так сказать. Только еду приготовить, поговорить, присмотреть…  

И тут, должна вам признаться, я расплакалась. Оно вон как получилось – не досмотрела…

Ну, пока я сопли мотала, следователь пропустила мои сантименты мимо ушей.  Повернулась на каблуках, да и пошла назад к лестнице.

 

«Дети» сидели в гостиной вокруг большого круглого стола.

Едим мы там редко, так что он покрыт толстой гобеленовой скатертью с длинной бахромой. Полина в детстве вечно эту бахрому в косички заплетала за что получала от Агаты по рукам. И тут сидит и, как маленькая, опять плетет, плетет одну за другой. Игорь, как всегда, весь в телефоне. Все партнерам пишет. Ха! Его партнеры – курам на смех. Павел и Петр тихо переговариваются. Бандит, солнышко мое ясное, со свойственной всем собакам интуицией, понял, что сейчас не его момент. Плотно забился в свою лежанку под столиком в прихожей и оттуда за всеми наблюдает. С недоверием так. Особенно за полицейскими. Вот, животное, а всё понимает – чужие в доме хозяйничают. Непорядок.

Встала я, значит, в дверях. Слезы отираю и смотрю на них, на наследников, как в первый раз, как со стороны. И картина, скажу я вам, открывалась мне грустная.  

Тот случай, когда из количества не получилось качества. Вроде бы и не плохие, но какие-то неудачные.

Игорь с самого начала в бизнес подался, но бизнесмен из него (по словам его же матери), как из дерьма пуля. Двадцать лет барахтается, а на ноги так и не встал.

Пётр в мать пошел. Многолюб и многоженец. С одной разницей – у Агаты от браков прирастало (и не только детьми), а из Петеньки каждая последующая жена изымала предпоследнее. Теперь, всё что у него есть – это комната в коммуналке, правда, малонаселенной, и неплохая зарплата, но четверть уходит на алименты младшему спиногрызу.

Пашка – барин. То густо, то пусто. То на ипподроме выиграет, то в карты проиграет.

Полина. Что Полина? Мужнина жена. Муж староват, жадноват и жену не балует. По три года в одном и том же пальто ходит, а шуба, так ей вообще уже лет десять. Её даже на хранение в ломбард в этом году не взяли. 

Вот сидят эти «дети» кружком. Такие родные, такие знакомые лица. И вдруг у меня, как слезами, пелену с глаз смыло, и увидела я то, чего не видела до сих пор.

Агашины дети, эти ангелочки, над которыми я вечно проливала слезы умиления, купая и пеленая их, теперь уже сами обрюзгшие, полуплешивые, с седыми висками и сутулыми спинами – старые люди. Они, как и большинство стариков, к смерти относятся с равнодушием, с безразличием, что ли. Ни слезинки, ни скорбинки в их лицах. Спокойное ожидание. 

Игорь краем глаза увидел входящую в комнату следовательницу, быстро положил телефон экраном вниз и попытался встать, но она, как учительница в классе, жестом его осадила.

— Господа, — сказала она, придвигая стул к столу и доставая бланки допросов. У всех есть при себе документы?

Мужчины начали обхлопывать карманы. 

— Прежде всего, должна вас спросить: посмотрите по сторонам, всё ли на местах, ничего не пропало?

Они, как по команде, обернулись к стеклянной витрине с «кружевницами». Фигурки вот уже почти семьдесят лет стояли в строгом порядке мизансцен, выстроенных фантазией моей усопшей подруги. Поющие с поющими, танцующие с танцующими, читающие или играющие на музыкальных инструментах стояли своим отдельны кружком.

— Да вроде бы всё на местах.

— Что-либо ещё? Ничего необычного не замечаете? Нет?  Что ж, это дает нам возможность исключить версию ограбления. Возможно, конечно же, кто-то и вошел в дом. Ваша мать на шум спустилась вниз. Судя по расположению палки, возможно, она замахнулась, но потеряла равновесие и упала. Но. Тогда бы она упала назад. Возможно также, что злоумышленник пытался выхватить у неё палку, потянул на себя, и она упала вперед, лицом вниз. Возможно. Всё возможно. — Она повертела ручку, потрогала чистые бланки протоколов, как бы проверяя, всё ли из ее хозяйства на месте, и продолжила. — Но. Данная версия, мне лично, представляется маловероятной, так как злоумышленники такого уровня вряд ли приходят с утра, пока помощница выходит в магазин. Если их целью была коллекция, то им понадобилось бы время упаковать ее. Разбитый фарфор никому не интересен. Так или иначе, до полного заключения патологоанатома мы не сможем закрыть следствие, и потому, я попрошу всех далеко не уезжать до его окончания.

— Вы хотите сказать, что подозреваемые – это мы? — на правах старшего Игорь всегда говорил первым.

— Я хочу сказать, что основа дознания, его, так сказать, три кита – это три ответа на три вопроса: Первый – вследствие чего наступила смерть? Второй – кому она выгодна? И третий – у кого из тех, кому она выгодна, нет алиби? Чем скорее МЫ найдем ответы на эти вопросы, тем скорее ВЫ сможете похоронить вашу, я уверена, горячо любимую маму.

— Так всё-таки мы подозреваемые, — не унимался Игорь. Ведь, в какой-то степени, нам всем выгодна эта смерть.

— Обратите внимание, не я это сказала.

Беленькая взяла со стола один из паспортов и начала заполнять свои бумаги.

Полина, Павел и Петр тихим хором зашипели на старшего брата.

— А что вы мне рот затыкаете, — Игорь снова сделал попытку встать, — чем меньше у госпожи следовательницы будет вопросов, тем скорее все это закончится. Да, у нас у всех есть причины, скажем так, не сильно любить нашу маму. У нас у всех есть финансовые проблемы. Да, мать никогда нам не помогала. Всегда сидела на дедовом наследстве, как собака на сене.

— Игорь, как тебе не стыдно! — вступилась я за подругу, — тебя послушать, так она вас голодом морила, а на самом деле делала только добро. Чужими деньгами куда как легче рисковать. Сколько ты этих бизнесов начинал и сколько провалил? А? У тебя деньги, как вода в песок. Про Пашку, так я, вообще помолчу.

— А тебя, тетя Валя, не спрашивают, — взорвался наш старшенький.

— Не истери, — Петр холодно смотрел в глаза Игорю, — не время и не место.

- Кстати, про алиби, - не унимался Игорь, - у тебя, тетя Валя, оно есть?

— Есть, — я выпалила это «есть» и вдруг поняла, что прозвучало оно не очень убедительно. 

— Игорь Анатольевич, про какое алиби может идти разговор, если мы даже точного времени смерти не знаем. А вам, —  следачка обернулась ко мне, — я бы посоветовала найти чек на кефир и что вы там ещё покупали.  Как вы сказали? У станции? Современные кассовые аппараты время покупки пробивают автоматически.

— Вот именно, — опять вскипел Игорь, — тебя наняли за мамой присматривать, а ты ее одну дома оставила.

— И вам, Игорь Анатольевич, я тоже посоветовала бы найти билет, по которому вы сюда приехали. Там тоже должно быть указано время его продажи.

— Я была дома в Москве, — вступила в разговор до того молчавшая Полина, — моя домработница может подтвердить. Я всегда дома нахожусь, когда она приходит. Никуда не отлучаюсь.

Все пропустили её фразу мимо ушей. 

— Чуднó. Вы же сказали, что остальных детей на момент смерти рядом с дачей не было, — удивилась Верочка, —так зачем всю эту бюрократию разводить?

— И не говорите, — Валентина согласилась с ней, — она нас еще минут сорок мучила вопросами-ответами и их записями, после чего собрала бумаги и с видом человека, выполнившего свой долг, вышла из комнаты.

Бандит спохватился, что кто-то чужой в двери, и, не разобравшись, куда идет, в дом или из него, выскочил из своего укрытия и, весело лая, попытался проводить «гостью» до калитки, но я строго так позвала его назад. Он ещё раз, для порядку, гавкнул и повернул в сторону дома.

«Дети» как-то сразу засобирались. Даже от чая с блинчиками отказались.

 

— И тут, должна вам признаться, я испугалась. Ладно, Агашка померла – естественный переход. Все там будем. Все в одну сторону идем, никому еще не удалось в обратную прогуляться. С ней всё понятно. А как тем-то, кто в этой жизни остался?

Посмотрела я на детей. Игорь снова в телефон полез. Петька с Павлушей как будто и не прекращали своего разговора. По всему видно, меж собой редко общаются, а когда встречаются – всё же близнецы, – есть у них, о чём поговорить.   

— А со мной что теперь будет? Дом будете продавать, да?

— Не волнуйся, тетя Валя. Пока следствие, пока похороны... Потом всё равно шесть месяцев ждать до вступления в права наследования. Ещё неизвестно, — Петр хохотнул, — может эта чертова перечница, чтобы всем нам насолить, тебе дом отписала. 

— Кстати, нотариус Борис Исаакович вчера говорил, что она там опять что-то в завещании изменила. Прошляпили мы наше наследство. Ой, нутром чувствую, прошляпили. Надо было её ещё когда недееспособной объявить и опеку оформить, а мы все тянули. Вот и дотянули, — не унимался Игорь.

— Между прочим, — Полина перестала плести косички из бахромы и, как бы вернулась в реальность, — следачка спрашивала все ли на местах. А где фигурки Морского Волка и Чертовой Перечницы?

Она встала и подошла ближе к витрине. 

— Поленька, — я даже приобняла её за плечи, — так они же, солонка с перечницей, никогда в витрине и не стояли. Мы ими всё время пользовались. Они там, на кухне, на столе стоят.

Я опрометью метнулась на кухню. Еще чего! Уже начали недостающее искать. А ведь больше некого заподозрить... Я к столу как подскочила. У нас там корзиночка стояла с салфетками и с солью-перцем. Морской Волк был там, как всегда, а чуть ли не столетней его партнерши след простыл. 

— Вот, — я протянула солонку Полине. А перечницы нету. Куда девалась – не пойму.

Полина вертела в руках с детства знакомую фигурку, будто видела её впервые.

— Я, когда маленькой была, не понимала, почему соль насыпали в мальчика, а перец – в девочку. Ведь соль – женского рода, а перец – мужского. Это уже потом до меня дошла метафора про просоленно