Книга исцеления

Десять дней вместе с придворным лекарем мы наблюдали результаты лечения судьи каплями. Все мы отметили значительные улучшения, вот только запрет на обильную еду и сладости сильно огорчал нашего пациента. Мне хотелось поскорее заняться дальнейшим изучением эфира, и ранним утром я выехал предместьями Сен-Жан по дороге в Хайфу. Отъехав на пару фарсахов, я заметил среди дальних холмов высокие рычаги требушетов в окружении конницы, нёсшей знамёна христианских орденов тамплиеров и иоаннитов. Неужели христиане, бегущие из разрушенных Триполи и Киликии ищут приюта в спасительных стенах столицы Иерусалимского королевства?

Я повернул коня и поскакал навстречу быстро марширующему войску, вовсе не производившему впечатления побеждённых и разорённых беженцев. Приблизившись на расстояние выстрела из лука, я вгляделся в смуглые бородатые лица, различил широкие изогнутые мамлюкские мечи, донеслись до меня обрывки арабской речи и звуки животных, которые любит издавать на марше мусульманское войско. Рванул коня назад и помчался что было мочи обратно в Акру.

— Бейбарс наступает! Мамлюки! Закрывай ворота! – крики мои всполошили гарнизонную стражу, тяжёлый мост поднялся сразу за хвостом моего коня, и ворота задвинулись дубовыми брёвнами. Заспешили с факелами для поджигания греческого огня воины по этажам башен. Ощерились бойницы в стенах арбалетными болтами и стрелами луков, а затем дружно опустели перед видом христианских знамён.

— Это что же, братьев-христиан бить будем? – возмущались защитники.

— Держать оборону! Не стрелять! – пронеслась из уст в уста команда по двойным стенам крепости. До полудня подтягивалась вражеская армия в долину перед стенами города. Со скрипом и треском выкатили быки огромные деревянные требушеты, а к ним и телеги с каменными глыбами. И лишь когда в седло требушета был уложен первый камень для выстрела, полились из крепостных бойниц на врагов ливни болтов, стрел и греческого огня.

Тревога за оставшихся в Хайфе людей терзала меня. Я успел предупредить отца о новой беде и рванул на причалы. На маленькой лодке, вместе с двумя слугами отплыли мы на юг, к выступающему мысом берегу Хайфы. Весенний восточный ветер пытался перевернуть лодку, и через три часа бесконечной борьбы мы, наконец, оставили судно и берегом устремились к уже видневшимся домишкам. Слуг я отправил известить всех немногочисленных жителей и монахов-кармелитов о нависшей над нами опасности, а сам поспешил к дому: собрать провизию и воду с запасом, перенести всё это в пещеры, спрятать детей, стариков и женщин, а затем с мужчинами укрыть по возможности имущество.

На следующий день небольшой отряд мусульманских всадников обрыскал дома и окрестности Хайфы: мамлюки увели скот, выпущенный на пастбища, забрали мешки с зерном и съестными припасами из жилищ, вновь разрушили и сожгли дома, но людей так никого и не нашли.

Больше трёх недель простояла армия Бейбарса под стенами Акры, не имя значительного успеха. «Тигр» Бейбарс ходил кругами вдоль неприступного рва и барбаканов, припадал на мощных лапах к земле, щерил клыки и топорщил грозным рыком усы, прижимал в ярости уши и хлестал хвостом свои бока, но так и не смог ухватить желанную добычу. Наконец, он выдохся, а солдаты его, еще не отдохнувшие от похода в Триполи и Киликию, возроптали. Бейбарс отступил, но это было его последнее отступление от стен Акры: он обязательно вернётся и разрушит эти стены, сотрёт их в пыль и развеет по ветру саму память о крестоносцах.

***

С тех самых пор я, по настоянию отца, перебрался жить в наш новый дом в Акре. Комнату мою по-прежнему украшал лишь ковёр из хайфского дома, мои книги и приборы для изготовления лекарств. Капитан Жоффруа, как только узнал о моём жительстве в Акре, немедленно начал уговаривать меня пойти на службу в королевскую таможню:

— Эти шайтаны дурачат нас на таможне, ей-богу! Вот чую, что дурачат, а доказать не могу. Ведь коммеркии берутся по четыре процента от стоимости товара, а у них всё «хашиш». «Хашиш» – это «сорняк», значит, по-ихнему. Как заболеет кто, так сразу Шахрияра зовут, и лекарства им сарацинские подавай, а как коммеркий платить – так «сорняк»! А если б хоть кто-то у нас понимал в этих «сорняках»… Так же вот и при купле-продаже готовых мазей да капель тоже плату взимать надо, а у них ведь ни за что не дознаешь, что за мазь, да какова ей цена: обменяются медяками, а сами потом магарыж по караван-сараям втихомолку получают.

Очень просил старый капитан, и по коленке дружески хлопал и в глаза по-стариковски заглядывал, и на совесть давил:

— Я бы не поскупился на пенсион, лишь бы таможня у нас плату с лекарств начала брать как следует. Ты подумай, Фомушка, может, выручишь друга-то отцова? А и я ведь когда-то помог тебе медицину изучать при султановом дворце в Дамаске, тако уж и ты подсоби теперь знаниями, а?

После разговора с отцом я известил капитана де Сержина о своём согласии, а после был принят чиновником в королевскую таможню Акры. Теперь я регистрировал все ввозимые в город лекарственные товары, проверял их качество, высчитывал стоимость налогов и коммеркиев для них.

Таможня представляла собой хан, предназначенный для размещения прибывшего каравана. Перед дверью стояли каменные скамьи, застланные коврами, где сидели писцы таможни с письменными приборами эбенового дерева, украшенными золотом. Досмотр товаров и багажа был тщательным, и проверялись вещи не только у купцов. Багаж каждого, у кого не было товаров, был тоже осмотрен на случай, если в нём есть спрятанные и подлежащие обложению пошлиной товары, после чего владельцу разрешалось идти своим путём и искать место для постоя, где он захочет. И всё это делалось вежливо и уважительно, без грубостей и несправедливостей.

Поначалу я изумился размаху мошенничества, который сопровождал торговлю лекарствами в Акре. И даже не обман купцов в стоимости товаров на таможне поразил меня, а количество сорняков, выдаваемых за целебные средства. Уже через пару лет моего присутствия поддельных лекарств на прилавках почти не встречалось, а налоги, взимаемые под моим контролем, сравнялись с доходами от оливкового масла.

Теперь у меня было несколько помощников, имеющих на руках описания лекарственных трав и средств, и указанные в них расчёты налогов и пошлин. Сам же я не только проверял качество медицинских товаров, но и ежедневно по утрам обходил причалы и рынки Акры – осматривал вновь прибывших в город купцов и моряков. Такое правило у меня появилось после того, как на шее одного из грузчиков в порту я заметил вздутые бубоны. Матрос обливался лихорадочным потом, но отмахнулся от моих расспросов о самочувствии:

— Отлежуся, чай не из воска, и не тако бывало…

Тогда я приказал подать шаланду и поднялся на галеру, с которой приплыл матрос. У выстроенных в шеренгу моряков я нашёл некоторые признаки бубонной чумы, а потому запретил им вывозить товары в порт, а самим спускаться на берег. Корабельному лекарю я передал все необходимые средства и посоветовал запастись чистой пресной водой.

Много раз мой внимательный взгляд останавливал приезжих, поражённых оспой, чумой, холерой, дизентерией и прочими болезнями, грозившими городу смертельными эпидемиями. По моему ходатайству ко двору, все корабельные грузчики и купцы должны были посетить бальнеумы и хаммамы и очистить тело и одежды, прежде чем начать торговлю на рынках Акры. Банщикам было наказано осматривать внимательно тело каждого матроса, пока они растирали их бобовой мукой или мылом, а поражённых болезнями отсылать обратно на корабль до выздоровления. Эту обязанность, принятую на себя самостоятельно, я не имел права забросить.

Часто ко мне как к лекарю обращались и знакомые, наслышанные о полученном мной в Дамаске образовании врача.  А затем за помощью ко мне обратился и постаревший королевский лекарь Шахрияр. Он ещё больше погрузнел и стал как будто ниже ростом, и теперь тенью следовала за ним его повзрослевшая дочь. Память начала подводить Шахрияра, одышка мучила его грудь, а потому он вспомнил о моих сердечных каплях и необыкновенных травах, какие я просил когда-то давно у него для матери.

Я впервые вошёл в дом придворного лекаря, устроенный по-восточному. Меня ввели в залу с богатыми коврами и диванами. Шахрияр постарался встретить гостя из бывшего Багдадского халифата со всей иранской гостеприимностью: низенький стол был уставлен сладостями и вином. А когда я передал пару новых книг его учёной дочери, он позвал её и попросил спеть для гостя.

В узкой щели плотной чадры стрельнули в отца непокорным взглядом блестящие карие глаза, но девушка подчинилась и запела переливчатым искусным голосом песню о прекрасных розах в садах Багдадского дворца. Ей было лет четырнадцать, и женские формы её тела уже созрели, сочетая мягкость и упругость. Вновь поднялись в моём животе страстные желания, но разум мой овладел ими почти без труда. Какое же удовлетворение испытал я от власти над своим телом! Пой, девушка, пой, никогда больше женская сладость не покорит моё сердце…

— Ваша дочь – чудо! – вежливо проговорил я, не зная восточного этикета общения при женщинах. — Счастлив будет мужчина, взявший её в жены…

Шахрияр усмехнулся и горько сказал:

— Ни один мужчина не будет счастлив с этой непокорной! Давно уж пора ей выйти замуж, а она отказывается! Только и мечтает лечить людей как я, вот и ходит по домам пациентов со мною, и покоя от неё мне нет.

Я с новым интересом взглянул на дочь врача: лицо её было опущено от волнения. Она испросила разрешения отца и покинула нас.

Опыты по изготовлению лекарств из различных эфиров, полученных с помощью агрегата Авиценны, я никогда не прекращал. Теперь в моем распоряжении были самые лучшие и самые редкие травы всего Средиземноморья, Магриба, Арабии, Хинда и Великого Цинь, а с учебником Авиценны, подаренным когда-то другом Альвой, я не расставался никогда. Днём я сверялся с ним на службе, а по вечерам составлял новые рецепты лекарств из эфирных масел. Благодаря Шахрияру, весь королевский двор и ставший королём Гуго III Лузиньян, поселившийся в ближайшем от Акры городе Тир, узнали о необыкновенных моих лекарствах. Так я получил приглашение стать вторым придворным лекарем Иерусалимского королевства.

По-прежнему я обходил причалы и бальнеумы каждое утро, разыскивая у вновь прибывших торговцев и моряков признаки опасных болезней. В послеобеденное время я всё чаще занимался лечением придворных и их семей вместе с Шахрияром. Дочь Шахрияра, которую он никогда не называл по имени, теперь постоянно следовала за отцом, а иногда просила разрешения высказать свои соображения по поводу того или иного больного. Вспыльчивый иранец сначала разражался сетованиями на неё, не желающую выти замуж как все приличные женщины, а потом внимательно прислушивался к её метким и тонким наблюдениям, часто ускользающим от нас.

Постепенно и я оценил необыкновенную наблюдательность девушки и прислушивался к её словам теперь внимательно и уважительно. Но больше чем её знания, меня очаровывали маленькие руки девушки, умело и очень нежно накладывающие перевязки на раны. Бережными касаниями наносила она мази на ожоги и язвы, совершенно не гнушаясь гниения и крови. Вслушивался я и в её тихие утешающие слова, которые она находила для каждого больного. Обыденно и неспешно проник её образ в моё сердце, и незаметно для меня самого поселился в нём.

Каково же было моё удивление, когда однажды вечером я задумался над рецептом снадобья, а рука моя вывела на листе бумаги имя «Лейла». Так называл свою возлюбленную несчастный поэт, певец любви Маджнун. С неожиданной остротой всплыли в моей памяти уже забытые стихи Маджнуна! А среди них откликнулись строки:

          «О, разлука без встречи, о, боль, и желанье и дрожь…

          Я к тебе не иду – и меня ты к себе не зовёшь»

Я замечтался о девушке, чьи руки и голос были прекраснее всех на свете. Страсть бурлящим кипением поднялась во мне, но тут же осела, как кофе, снятый с огня, подчиняясь моей воле. Разум мой и душа подсказали мне, что чувство это называется влюблённость. Что ж, клятва моя заключалась лишь в том, что никогда больше плотская страсть к женщине не будет иметь надо мной власти. И эту клятву я сдержу. А влюблённость сама утихнет понемногу. Пока она украшает мои дни и наполняет сердце тихой радостью, я не хочу противиться ей. Но как только чувства станут помехой для меня, я навсегда оборву саму возможность наших случайных встреч. Так я решил, и с того дня избегал Шахрияра и его дочь.

Лишь изредка одолевало меня пылкое любовное чувство, и в эти минуты я искал имя для моей возлюбленной. Тогда я обмакивал калам в тушь и писал о ней. «О, если бы ты сделала счастливым мужчину, он называл бы тебя не иначе как «счастье» – Бахита.

«Но себе я ответил: удел мой скитаться в песках.

Счастья, любви и покоя чуждаюсь отныне».

***

А может быть, имя твоё – «утренняя звезда», Наджмат ас-Субх? Словно тайный свет окутывает лицо твоё, но видит его не каждый. Только тот, кто терпеливо ждёт за туманным рассветом солнце, сможет уловить его сияние. Я называл бы тебя Нурия – лучезарная. Или именем планеты Венеры, что ярко светит на заре, когда остальных звёзд не видно в предрассветном сумраке. Зухра – так называется она.

«Далека ли, близка ли, – всегда она мне дорога.

Я влюблённый, пленённый, покорный и верный слуга».

***

О, как скромен твой взор под тёмными покрывалами. Словно в тёмную ночь укутываешь ты в чадру свои достоинства, опасаясь своей красоты. Но напрасны твои усилия для тех, кто знает тебя, о, Лейла. Имя твоё – ночь. Так же дом свой находишь во тьме, одним лишь сердцем узнавая дорогу к нему. Тот свет, который ты прячешь под покрывалами – свет луны в облаках, и имя твоё Мехтаб.

«Если скрылась луна – вспыхни там, где она отблистала.

Стань свечением солнечным, если заря запоздала.

Засияет луна – ты при ней засияешь нежнее,

Ибо нет у луны чёрных кос и пленительной шеи»

***

Однажды меня вызвали в дом главного лекаря королевства. Со сдерживаемым волнением я направился к Шахрияру. Как оказалось, дочь его подвернула ногу, но постаревший Шахрияр уже не обладал нужной силой и точностью движений в старческих руках, а потому просил моей помощи. Меня провели в женскую половину дома, в небольшую комнату с плотно закрытыми деревянными ставнями. На мягких подушках сидел глава семейства: он с трудом и одышкой встал мне навстречу, чтобы поприветствовать, а затем провёл к лежащей на диване дочери. Он сам осторожно поднял подол её платья, чтобы показать распухшую левую лодыжку девушки, а затем по привычке начал ворчать на неугомонную свою дочь, которой не сидится дома и совсем не хочется замуж, как всем приличным женщинам.

Я приподнял стопу девушки двумя руками, чтобы оценить повреждения, и замер на мгновение: кожа её была нежной и шелковистой словно сливочное масло, готовое растаять от прикосновения тёплых рук. Лишь несколько свечей стояло на столике, а потому волна охватившего меня волнения осталась не замеченной никем. Уже через минуту я полностью овладел своими чувствами, и даже дыхание моё стало почти ровным. Я попросил у Шахрияра принести оливковое масло и льняную тряпицу, и он вышел из комнаты распорядиться.

— Как мне вас называть? – вежливо обратился я к девушке, чьё лицо кроме глаз было скрыто чадрой, как и всегда.

— Не нужно. По нашим обычаям имя девушки достаётся лишь её мужу, как и вся она. Не сердите отца и не обращайтесь ко мне лично, пожалуйста.

— Хорошо, – мне стало неловко от собственной дерзости, и я вдруг понял, насколько свободнее правила этикета франков, в отличие от мусульманских.

Вернулся Шахрияр с маслом и полотенцем. Я снова взял в руки нежную ножку девушки и пальцы мои задрожали от пронизывающего грудь восторга. Это чувство не было плотской страстью, это была какая-то радость от близости и восхищение, но чем? Я постарался отстраниться от ощущений и сосредоточился на выглаживании лодыжки маслом. Когда податливая ножка стала от растираний мягче воска, я наложил поверх полотенце и попросил девушку набраться смелости и перетерпеть боль. Она внимательно смотрела на меня сверкающими в свете свечей глазами и понимающе кивнула.  Резкое движение – и девушка вскрикнула от боли, но даже не пошевелила ножкой в моих руках, доверяя и не сопротивляясь. Чувство сияющего счастья охватило меня целиком: только в прикосновении к близкому человеку ощущаешь то глубокое доверие и открытость, на которые способна лишь взаимная любовь. Странная всепроникающая связь, на несколько секунд возникшая между нами, открыла наши тайны друг другу. Я вдруг понял, что любим и люблю. Чувства эти, в одну минуту ставшие осязаемыми и реальными, не смущали глубиной и не вызывали сопротивления. Они не были лишь страстью тела или очарованием глаз, они словно были частью моего существа, а потому отныне и навсегда в мою жизнь вошла любовь.

Я взглянул на девушку, желая убедиться в реальности нахлынувших чувств, но её большие глаза были опущены, а ресницы дрожали. Мне захотелось поскорее остаться наедине с самим собой и разобраться в ощущениях, а потому я быстро и аккуратно наложил бинт, смоченный в растворе ракушечника, а затем ополоснул руки водой. Оставалось поклониться хозяину дома и его дочери и попрощаться.

— Подожди, поговорить надо, – оборвал меня Шахрияр. Мы вышли из женской половины дома и вернулись в залу. Я торопился, и потому продолжал стоять в ожидании, Шахрияр же указал рукой на низкие диваны и отослал слуг.

— Молодец, хорошая работа! – похвалил меня врач, но мысли на его лице явно были о другом.

— Спасибо! – искренне поблагодарил я. — К сожалению, меня ждут неотложные дела, а потому я просил бы изложить суть вашего дела ко мне? – слишком дерзко, по-франкски переходя сразу к сути, начал я разговор.

Шахрияр хрипло откашлялся и усталость на его лице стала заметнее.

— Ты будешь первым лекарем Иерусалимского королевства. Я больше не могу занимать эту должность, сам видишь. И руки уже не те, и памяти совсем не стало. Да ещё одышка эта…

Я молча с удивлением смотрел на Шахрияра.

— Как первый лекарь королевства, теперь ты войдешь в Большой Совет. Мы, врачи, обладаем большими знаниями во многих областях, а ещё мы с тобой знакомы с устройством жизни мусульман. Поэтому ты станешь советником, присутствовать на собраниях. Но будь осторожен во всём: к тебе и так относятся недоброжелательно, а многие и вовсе хотели бы изгнать тебя из Акры.

 — Меня? – я ещё больше удивился.

— Короля Гуго клеветники обвиняют в том, что именно он призвал мамлюков напасть на Акру. А помощь ему в этом якобы оказывала ваша семья. Вспомни, именно ты вышел ранним утром из ворот города, а уже через час вернулся, и за тобой двигалась целая армия сарацин. А ещё раньше, когда Бейбарс разрушил Хайфу, вы с отцом и доверенным короля, капитаном де Сержином, одни отправились прямо навстречу мамлюкской армии. И заметь, никто из вас не пострадал. И беспошлинной торговлей в Акре до вашей семьи король никого не награждал. Многие уверены, что Бейбарс тогда сговорился с королём через вас с капитаном.

— Что? Что всё это значит? Мы же только хотели спасти свой дом! А отец ведь спас несколько сот человек! Как могут люди думать о нас такое?

— А твои письма в Дамаск? Слухи о вас и о связи короля с мамлюками пошли ещё тогда. Поэтому капитан Жоффруа настоял на том, чтобы ты стал королевским чиновником. Это положение дало вашей семье законную защиту перед Советом. Ну, и кроме того, ты показал себя с лучшей стороны, усердно выполняя свои обязанности. Знай, что за тобой наверняка следили сотни недоброжелательных глаз. И укради ты хотя бы на безант… После перемирия, заключённого с Бейбарсом, страсти, конечно, поутихли, но теперь, когда королевская семья Карла Анжуйского назначила Великим Магистром ордена тамплиеров Гильома де Божё, давление на сторонников короля Гуго станет ещё большим.

У меня не было слов… И если бы не ощутимая, реальная любовь, поселившаяся вдруг во мне, я был бы опустошён этим разговором.

— Если бы я знал, я бы отблагодарил капитана де Сержина за заботу раньше. А теперь, когда его уже не стало, я благодарю вас за помощь и совет.

— Да избавит его от мучений Аллах! – произнёс молитву Шахрияр при упоминании капитана. — И мне осталось недолго…

Шахрияр напрягся, явно желая сказать что-то важное. Он пододвинулся ближе и пронзительно взглянул мне в глаза:

— Когда меня не станет, защити мою семью. Вокруг нас тоже много завистников и врагов. Я прошу, убереги мою дочь. Замуж она не желает, но тебе доверится, если придёт беда. Пообещай, что позаботишься о ней?!

— Обещаю, ­­– ни на секунду не сомневаясь ответил я: откуда-то пришло знание, что именно я обязан защищать ту, которую люблю. И не имеет никакого значения, связаны ли мы с ней обрядом и клятвами. Сама Жизнь уже соединила наши судьбы. — Я знаю вас уже восемь лет, и ближе вас в этом городе у меня только мой отец. Для меня честь – помочь вашей семье.

Шахрияр цепко наблюдал за мной, улавливая тени и полутона на моём лице. Но вот он расслабился, взгляд потеплел, и хриплый выдох облегчил его грудь.

— Я бы отправил семью обратно в Багдад, – как бы оправдываясь, начал рассказывать Шахрияр, — но дочь моя уже привыкла к вольности франков. Без отца в Багдаде ей придётся выйти замуж и больше не покидать женских комнат, занимаясь лишь ублажением мужа и рождением детей. Такая жизнь убьёт её: она умеет лечить и многое знает. Там, где мужья не подпускают врачей-мужчин к своим жёнам, моя дочь всегда приходила мне на помощь. Я разрешаю ей и впредь заниматься тем, чем она желает, в сопровождении слуг, разумеется… Другие мои дети уже давно живут своими семьями, лишь тревога за Асият не даёт мне покоя… – Шахрияр хмуро осёкся, произнеся сокровенное имя. Ещё раз внимательно взглянул на меня, с трудом поднялся с дивана и по-отцовски похлопал меня по плечу. — Завтра зайдёшь, многое обговорить надо. А теперь прощай.

Скоро я вступил в должность первого королевского лекаря, и вместе с этим моя ежедневная работа на таможне закончилась. Теперь я проводил время за лечением придворной знати и их семейств, а кроме этого организовал обучение медицине в лазарете ордена братьев иерусалимского госпиталя Святого Иоанна Крестителя, находящемся по соседству с моим домом.

Когда я впервые зашёл с ревизией в замок госпитальеров, меня поразил не только удивительно прекрасный зал Рыцарей с мощными колоннами и крестообразными сводчатыми потолками, но и рыцарская медицина. На моих глазах женщину, страдающую старческим безумием, привязали к скамье. На голове ей сделали надрез в форме креста, так, что стала видна кость, а затем под кожу насыпали соли и ладана, заговорённых молитвами для изгнания бесов. Промучившись около часа, женщина отдала Богу душу, а я принял на себя обязанность обучения рыцарей врачеванию.

Среди комнат замка мне были выделены личные покои и библиотека, которую я усиленно взялся пополнять новыми книгами и переводами. Вскоре библиотеку стала посещать и дочь Шахрияра, пользуясь прежним положением отца в лазарете.

Бесконечная вражда между франкским и немецким орденами лекарей – монахами ордена иерусалимского госпиталя Святого Иоанна Крестителя и немногочисленными монахами Тевтонского ордена Святой Девы Марии – прерывалась лишь в моём присутствии. Все они видели во мне сарацина, врага, владеющего мусульманским знанием и языком. Даже моё присутствие на христианских молебнах не смягчало их отношения ко мне. Тогда я пригласил своего отца, светлокожего и голубоглазого, якобы для демонстрации лечения, что несколько изменило отношение братьев обо мне. Случайно я обмолвился на одном из уроков, что видел пещеру, в которой, по библейскому преданию, Каин убил Авеля. О! с каким священным трепетом взирали на меня после этих слов монахи! Тогда я мимоходом обмолвился и о том, что видел голову самого Иоанна Крестителя в мечети Дамаска, когда учился там. Рассказ мой произвёл полнейший фурор среди слушателей, и я, наконец, достиг уважения среди госпитальеров.

Радостью моего сердца стали редкие встречи с Асият в библиотеке лазарета. Иногда она подолгу ждала меня в окружении слуг, чтобы задать тот или иной вопрос. И такие разговоры, в которых мы могли просто смотреть друг на друга, делали нас счастливыми.

Ей единственной я дал для изучения травник Авиценны, подаренный мне Альвой. Все поля потрёпанной книги уже были покрыты моими заметками, а среди страниц вложены листы с рецептами лекарств из эфиров описанных трав. Девушка занималась переписыванием книги несколько месяцев, часто задавая мне в библиотеке тот или иной вопрос относительно свойств трав или описанных лекарств. Когда же она вернула мне книгу, я долго держал её в руках, словно руки самой Асият, чувствовал от книги запах масел, которыми она умащивала свои волосы и кожу, смотрел на слова, словно заглядывая в её глаза через них. На последней странице я обнаружил листы со стихами Маджнуна, которые посвящал своей возлюбленной и на которых называл её лучшими из имён. Среди них была вложена записка, написанная по-арабски особенно изящным почерком: «Моё имя – Асият. Я дарю его тебе». Сердце моё вспыхнуло солнечным светом в груди, и я почувствовал, что стопы от счастья не касаются пола, как тогда, на вершине горы рядом с Иксири.

При нашей следующей встрече с Асият в библиотеке я старался не показывать видом своим перед слугами, насколько я счастлив, но поднёс ей корзину с разнообразными фруктами, словно случайно оставленными в библиотеке. Асият улыбнулась, но улыбка её была смущённой. Я с нетерпением ждал её вновь, и она пришла через неделю, но в этот раз не наградила меня даже слабой улыбкой. Потом я ждал встречи больше двух недель, и она оказалась мимолетной и безрадостной.

Асият больше не приходила ко мне. Я ждал её месяц, другой, украшал библиотеку цветами и фруктами, но всё было напрасно. Иногда я ловил себя на чувствах томительного ожидания и горячего счастья и спрашивал себя – неужели это и есть та необыкновенная судьба, которая ждала меня когда-то? Дом мой в Хайфе давно разрушен, мать свою я не уберёг от смерти и страданий, а брат мой погиб юным. Многолетние занятия геометрией и астрономией привели меня на рынок, где я ловил за руку мошенников и высчитывал налоги – разве об этом я мечтал когда-то? Теперь я состою в королевском Совете Акры, но даже сам король не в силах принять самостоятельно то или иное решение. Что уж говорить обо мне, которого многие за глаза считают врагом христиан и ненавидят? Слава моя как лекаря велика, но даже она не смягчает людских сердец ко мне. Теперь вот и девушка, которую я люблю, отвергает меня как недостойного.

Какой же должна быть та необыкновенная судьба, которой я ждал? Стать храбрейшим из воинов, как Бейбарс, и вести за собой армии? Стать хитрейшим из правителей и создать империю, у которой нет края? Спрятать всё золото мира в свои сокровищницы? Или добиться любви самых красивых женщин? Ничто из этого не манило меня: по-прежнему лишь величие Жизни восхищало и вызывало священный трепет в моём сердце. Сама Жизнь была в той любви, что соединила нас с Асият, и эта чудесная магия давала живительные силы, поднимала меня над землей.

Однако, необыкновенной судьбы я ждал.

Прошло не менее полугода, прежде чем я набрался смелости и совершил визит в дом бывшего первого лекаря королевства. Меня встретили как старого друга все родственники давно уже почившего Шахрияра, а затем ненадолго оставили нас с Асият наедине. Девушка выглядела исхудавшей, а глаза её в прорези чадры были печальными.

— Почему вы не приходите более в библиотеку? Вы здоровы? Если вы больны, почему не послали за мной?

— Я не больна. Не волнуйтесь.

— Но я волнуюсь за вас. Вам может показаться, что мне всё равно, как и чем живёт ваша семья без Шахрияра, но незадолго до своей смерти он просил меня за вас. Просил позаботиться, если вам вдруг понадобится моя помощь. Поэтому прошу вас, сообщите мне, если вдруг вы стеснены в питании или других средствах. Или, может быть, нуждаетесь в дорогих лекарствах? Я всё сделаю для вас, ведь я поклялся перед вашим отцом!

— Ах вот как! То есть вы поклялись моему отцу заботиться обо мне… Благодарю.

Девушка встала с дивана и покачнулась.

— Прощайте, мне действительно сегодня нездоровится. – Она направилась из комнаты вон, но ещё раз покачнулась, а затем медленно осела по стене на пол.

— Асият! – заорал я и бросился к любимой. Щеки её были бледны, глаза закатились в беспамятстве.

— Помогите мне! – снова заорал я, и на крики сбежались слуги и домочадцы. Я перенёс девушку на постель в её комнату и около получаса ухаживал за нею, накладывая на лоб компрессы с уксусом и растирая её конечности. Всех рыдающих и стенающих от горя родственников я вынужден был выставить из комнаты. Мне пришлось снять с её лица чадру, и преодолеть невыносимое очарование: лицо Асият и тёмные, умащенные драгоценными маслами волосы были прекрасны. Наконец, еле уловимый свет Жизни наполнил все члены женственного тела, дыхание Асият стало ровным. Она открыла глаза, увидела меня, мало ещё понимая действительность, и тихо произнесла:

 — Ты любишь меня?

Я опустился на колени перед постелью, чтобы наши глаза встретились, взял её за руку и также тихо ответил:

— Люблю всем сердцем.

— Я слышала, как ты назвал меня по имени…

— Да, Асият, я знаю твоё имя, – я осторожно поцеловал её пальцы.

— Почему же ты не называл меня раньше? Я думала, что ты не хочешь принять моего имени, отказываешься от меня.

«Так вот в чём дело», – с горечью подумал я.

— Прости, я не хотел называть твоего имени при слугах. Считал это оскорбительным для тебя.

— И правда… – тихо вздохнула девушка и закрыла глаза от слабости.

— Я всегда буду оберегать тебя и заботиться о тебе, знай это. — Я снова поцеловал украдкой её нежную руку.

— Разве мы не должны теперь пожениться? – открыла глаза Асият и тревожно взглянула на меня.

— Когда-то давно я дал Богу обет, что никогда больше плотская страсть к женщине не будет иметь надо мной власти. А ты!.. Я не должен прикасаться к тебе, иначе я нарушу свою клятву, и несчастья снова обрушатся на тех, кого я люблю. Я боюсь потерять тебя!

— Когда-то давно я тоже поклялась отцу, что никогда не выйду замуж… Но, полюбив тебя, я готова была на любую божью кару, лишь бы быть твоей. Если нам не суждено быть вместе,