Фрагмент романа «На котурнах»

***

– Оливки, свежие оливки господина Галактиона! Здесь самые спелые плоды! Самое нежное масло-о-оу!

От громкого блеяния раба аж передергивает, я останавливаюсь посреди рынка. Окидываю взглядом жилистую загорелую фигуру: его маленькие, похожие на мушек глазки бегают туда-сюда под шкурками опаленных бровей, выискивая покупателей. Раб поворачивается ко мне и облизывает толстые губы. Запустив пальцы в одну из чаш с оливками, он сплевывает на землю и вновь затягивает:

– Масло-о-оу! Соленые маслины Галактиона! Не проходите!

Его подвывания действуют на нервы не только мне. Снующие туда-сюда люди в пестрых хитонах и накидках-гиматиях оборачиваются, но спешат миновать лавку чересчур крикливого торгаша. Он то и дело выходит на середину дороги, а затем, постояв среди людского потока, возвращается к своему прилавку.

Беру из корзины ягоду винограда, кладу в рот и приплющиваю языком о нёбо. Утреннее солнце распугало вокруг себя тучи поблизости, на площади жарит, как между булок Гефеста, от пестрой, снующей толпы разит кислятиной. Агора напоминает переполненный театр перед началом представлений.  Разносится какофония самых разных голосов: кто-то громко торгуется за козла или пару свиней, другой зазывает посмотреть на вращающийся гончарный круг, торговцы предлагают яблоки, финики и груши, кругом слышится ругань, перемешанная с грубым хохотом, под ногами то и дело мелькают сбежавшие из клеток куры и отвязавшиеся от столбов ягнята.

Справа от меня на расстеленном покрывале ставит амфоры знакомый хиосец, чье имя я даже не пытался запомнить. Широкое заросшее волосами лицо, которое напоминает подгоревшую по краям лепешку, большие карие глаза, кривой видевший приключения нос – такие похожие на бродяг эллины сидят здесь до заката перед разложенным на земле хламом, принося в жертву колеснице Гелиоса свои спины. Хиосец торгует чуть сгнившими за время плавания фруктами и крепким вином. Из приезжих я переношу лишь экзотичных шлюх, все остальные – сброд, засоряющий мои родные Афины. Метеки и перебежчики только и думают, как бы выгоднее надурить местных, особенно в период кризиса.

Заметив мой взгляд, он кивает:

– Маешься, Антисфен? – я вижу, как он с любопытством оглядывает зашнурованные на моих ногах котурны.

– Ищу того я средь толпы, кто «человек» зовется, – отхожу к его лавке, чтобы пропустить старика на гружёном мешками ишаке. Услышав меня, старик недовольно морщится. – Ты чего здесь, а не в Спарте?

– Какая Спарта, клянусь Гермесом! Тут пока к вам доплывешь – все гребцы подохнут. Слава Дионису, скоро праздник – съедется куча народа, вот и поторгуем и вином, и маслом, и рабами. К тому же, Аид его знает, что там ниже по течению.

Параноик. Кого он там собрался встретить? Разжиревшую мамашу Ксеркса?

– А ниже по течению новый гегемон, – я отправляю в рот еще одну виноградину. На этот раз от сладкого теплого сока слегка подташнивает – по жаре он начал тухнуть. – У нас ловить больше нечего.

Торгаш удивленно вытягивает лицо. С таким выражением он похож на козла, жующего траву.

– Не навсегда же, м-м-м, – протягивает он. – На форуме говорят, в течение пары лет...

– «Пары ле-е-ет», – не сдержавшись, передразниваю хиосца. – Что в течение пары лет? Еще три сотни трирем настругаешь? Или сельское хозяйство поднимешь, а? Только про прямую спину помни, пока спереди персы, сзади Спарта нахлобучивают. В таком дерьме до конца времени барахтаться будем.  Пусть эти «феласафы» уличные своим языкам другое занятие ищут – портовые проститутки будут в восторге.

Некстати около прилавка останавливается паренек лет десяти. Попялившись на меня, он начинает перекладывать груши в корзине хиосца.

– Почем за две мины?

– Культи убрал, – торгаш отмахивается от его назойливых ручонок. – Отдам за обол.

Глаза мальчишки лезут на лоб.

– Целый обол!? – визжит он.

– Для тебя доложу кисть стухшего винограда, – говорю я, помахивая перед лицом паренька гроздью из корзины.

– Да идите вы оба на приапы, жулики! – огрызнувшись, крысеныш пытается напоследок отдавить мне ногу, вдарив босой пяткой мне па пальцам, но я хватаю его за запястье.

– Это тебя мамочка так научила со взрослыми разговаривать? А при ней повторишь?

Тот впивается зубами в мою ладонь и кидается бежать. Я вскрикиваю, бросаюсь за ним.

– Высеку! До обморока высеку!

Юркий крысенок теряется средь толпы. Я замечаю его макушку на расстоянии вытянутой руки, распихиваю тела вокруг, но вдруг сталкиваюсь с тем самым блеющим рабом. Попятившись, он опрокидывает свою лавку, маслянистые горсти оливок рассыпаются по песку. Изумленные люди останавливаются посмотреть на беспорядок.

– Ух, гаденыш, – бормочу я, поднимаясь на ноги и озираясь.

Раб валяется со сбитой набедренной повязкой посреди перевернутых ваз и корзинок, пытаясь подняться.

– Все из-за тебя!

Я беру с ближайшего прилавка кувшин, сажусь сверху на кричащего раба и с размаха бью по груди. От удара ваза разбивается, раб дергается и верещит, мой светлый подол пропитывают красно-белые разводы молока с кровью. Я начинаю месить кулаками его скорчившуюся рожу до тех пор, пока чьи-то руки сзади не опрокидывают меня на спину.

– А ну-ну-ну! Хорош, хоро-о-ош! – трясет меня за плечи хиосец, норовя порвать мой хитон.

– Все! – кричу я, слезая с тела. – Пустите! Закончили!

Хватка ослабевает, рывком поднимаюсь с земли, отряхиваюсь. Собравшаяся вокруг толпа расступается.

Рабское отродье лежит в багровом песке, свернувшись, как подыхающая ящерица, и, прижав трясущиеся руки к лицу, жалобно стонет. Беру с земли горсть оливок, посыпаю его «свежими плодами». Вытянув руку к небу, словно сжимаю брызжущее солнце:

– Спишь, Агамемнон, спишь, сын Атрея, смиритель коней!

Ночи во сне провождать подобает ли мужу совета...! – громким и четким голосом читаю на всю площадь, искоса поглядывая в толпу.

Вдруг меня хватают со спины, с силой заламывают руки:

– Нашелся артист! Антисфен, на! Актера будешь корчить в другом месте. Вон с площади, на!

Кто-то крепкий едва не бросает меня на землю, так что приходится, сжав челюсть, подчиниться. Весь день не видел ни одного агоранома – в козьих шкурах что ли этот рыночный надсмотрщик прятался? Лучше б мелюзгу так резво отлавливал.

***

Розгами меня, конечно, никто не стегал – я ж не раб или иноземец, но сопровождение до дома и взыск обеспечили. От рынка вниз, против людского течения, мимо палаток с одуревшими от жары торговцами, к запаху пряностей и благовоний, где начинается торговый ряд. Оттуда – в прохладу колоннад с застывшими в неудобных позах статуями, непохожих на самих себя победителей Олимпийских игр, здесь за поворотом расположена двухэтажный розово кирпичный гимнасий и крытая площадка цирюльни, а поодаль – огороженный, недавно отстроенный скромный участок монетного двора. Мы идем по узким пыльным улицам, напоминающим русло пересохшей реки – меня едва не сшибает с ног внезапно распахнувшаяся калитка… Все дальше и дальше, вглубь каменного лабиринта домов.

– А еще гражданин Афин, на, – укоряет суровый голос позади. – На мальков как зверье бросается.

Мы подходим к стенам моего дома – каменному особняку в форме подковы с наклонной черепичной крышей. Стучу в дверь под портиком, не сразу открывает лысый пожилой раб. Он переводит печальный взгляд с меня на рядом стоящую махину.

– Мать позови, – буркую, стараясь на него не смотреть.

 Из дома быстрым шагом выходит моя мама. Она обернута в полотенце, по ее медным плечам стекают капли, мокрые рыжие волосы липнут к плечам. Увидев меня с сопровождением, она глубоко вздыхает:

– Ну что? Что на этот раз?

– Суму́ неси, – отвечаю ей мрачно.

– Совсем совесть потерял, на, – усмехается голос позади меня. Хватка ослабевает и я выдергиваю руку. – Средь бела потасовку устроил – раба избил, лавку перевернул. Надо бы хоть за разгром уплатить. Ну так. Если по-человечьи.

Мамино лицо бледнеет.

– Ты?! Избил?! О, горе мне! О, Зевс! О, Гера!

Причитая, она скрывается в глубине дома, оставляя за собой прерывистый мокрый след. Какое-то время мы стоим в тишине, я рассматриваю свои котурны из мягкой коричневой кожи, на высокой подошве, с перекрещенной шнуровкой.

– Твой отец же Каллистрат?

Поворачиваюсь, чтобы получше рассмотреть агоранома. Крепкий темноволосый эллин ростом под оргию, с квадратной челюстью, приплюснутым носом и густыми бровями. Его маленькие глаза скрываются за длинной челкой, а слегка оттопыренная губа придает лицу выражение глупой задумчивости.

– А у тебя к нему дело?

– Знаю его, на. Честнейший торговец. Чем только не промышлял: овощи, рыба, мясо, ткань. Один из первых приходил и торговал до заката.

– На. Потом никакущий домой приходил, с порога на пол валился. Ты его хоть раз где-нибудь кроме рынка видел? На. Тебе вообще какое дело?

– Ну, брат, – шурша бородой почесал подбородок агораном. – Мальков обижать нельзя, на, они еще вдоволь нахлебаются. А чтобы жить хорошо, надо трудиться, как твой отец. Скоро вернуться-то должен?

Я отмахиваюсь от расспросов.

Появляется недовольная мать, всучивает суму́ с деньгами и тут же уходит.

– Высокие отношения, – хмыкает агораном.

Развязав мешок, отсчитываю монеты и даже не думаю торговаться. Когда, наконец, отделываюсь от здоровяка, то громко хлопаю калиткой. Надо было бы ему зад показать, жаль, поздно додумался.

Во внутреннем дворике приятно сквозит, не разуваясь, огибаю широкий бассейн в центре дома, прохожу мимо золотисто-бордовых стен, расписанных сценами с богами, попадаю в мужскую часть здания – до отъезда здесь спал отец, а я жил выше. Кошелек кидаю на кровать, из сундука достаю чистую одежду: скидываю плащ вместе с запачканным кровью хитоном и надеваю пурпурный египетский фарос поверх голого тела. Как и котурны, это подарок отца на мое совершеннолетие, привезенный пару лет назад из его путешествия. Блестящие цацки не переношу, сверкать – удел бабы, но выглядеть аккуратно и достойно считаю необходимым.

Оглядываю комнату. Застеленная высокая постель, пустой стол, разбавленное вино в кратере на скамье, рядом – блюдце с парой желтых яблок, в углах комнаты – большие сундуки и лари со свитками. Отец не любил излишеств, к тому же до отплытия он лишь успевал тут ночевать. Я стою на мозаике Аполлона, широкий лоб которого уже изрядно обсыпался. Дома сидеть нечего, меня тянет развеяться, только не на форум – в ближайшее время ноги моей там не будет.

В комнату стучится раб:

– Господин Антисфен, госпожа Орестея просит вас зайти.

Закатив глаза, делаю вдох-выдох. Перекидываю край плаща через плечо и иду по приглашению в женскую часть дома. Здесь даже в жару царит прохлада, мамина комната располагается не на солнечной стороне. Еще на подходе ощущается душный аромат масел – аж першит горло. Открыв дверь, замечаю в полутьме рабынь, которые помогают маме застегнуть сверкающие браслеты. Ее огненные волосы опускаются на плечи густыми лавовыми потоками.

– Ни звука не прибавлю. Волен ты

Пылать теперь хоть самым ярым гневом.

Услышав мой голос, она поворачивается.

– Объяснишься?

Мама спокойна и холодна, точно готовая обрушиться груда камней.

– «Эдип» Софокла же. Забыла? Реплика Тиресия.

– Антисфен, – ее бровь медленно поднимается вверх. – Ничего рассказать не хочешь?

– А что-то не так? – отыгрываю ту же интонацию.

– Будь добр! – игнорирует вопрос мама. – День не начался, а его уже охрана за шкирку приволокла! Ты ли это, сын мой?

– Ах, сжалься, светлоликая! – восклицаю я, падая на пол. – Моя дорогая! Та, чье чрево выносило и выпустило страдать в этот треклятый мир! Если бы… Если бы ты только могла почувствовать – о горе! – эти муки! Разрази Зевс-отец! Нет, не в силах материнское слово наказать сильнее, чем терзаюсь сам! О, боги! Боль прикованного к скале Прометея, муки вечно жаждущего Тантала, страдания связанного Иксиона – все это лишь щипки по сравнению с тем, как сейчас разъедает мою душу вина! Вот оно, уже сбивается дыхание, мутнеет рассудок, слабеют руки. Принесите объедки с кухни, проверьте выгребные ямы, отберите хлеб у крестьян – что угодно, чтобы отсрочить мучительную смерть!

На меня с изумлением смотрят застывшие рабы. Стоя на коленях, одной рукой держусь за сердце, а другую тяну к маме.

– О, матерь, – полушепотом обращаюсь к ней. – Жить, бед не сознавая, – вот что сладко… Могу ли... Осмелюсь ли я просить прощения? Скверные уста недостойны назвать тебя «родительницей», ибо низок и жалок, низок и жалок! Но как же хочу я коснуться хотя бы края твоего хитона, приблизиться и почувствовать родственную связь, что я – не просто жалкий огрызок, а человек, рожденный от благородной женщины! Да, дерзок окажусь в желаниях, но все-таки рискну молить о прощении. Во имя Паллады – прости меня, последний раз, и, если сможешь – не гони от себя прочь, ведь на всем белом свете нет у меня больше крова, кроме... кроме… этого.

Роняю подбородок на грудь. Тишина. С застывшим лицом мама медленно поднимается и подходит ко мне. В нос прокрадывается насыщенный запах лаванды.

– Зачем? – тихо спрашивает она. – Зачем ты так?

Я беру ее холодную руку в свою, прижимаю к груди и заглядываю в глаза:

– А если матерь снизойдет до сына бедного,

Быть может, та отыщет пару драхм серебряных?

Поджав губы, мама выдергивает руку и уходит прочь. Повернувшись к оторопевшим рабам, я пожимаю плечами. Что-то она сегодня не в духе.

***

На ходу оправляя одежду, тороплюсь покинуть свой участок. За поворотом сталкиваюсь с поправляющим одежду кудрявым афинянином – влетаю прямо в его пахнущую душистым шафраном спину.

– Эу, друг, тебе глаз... Антисфен?

– Стрепсиад!

Вот это встреча! Стрепсиада я знаю с гимназийской скамьи – с самого детства, и он всегда был неутомимым выскочкой, желающим привлечь к себе внимание; развеселым кутилой, без которого не обходился ни один симпозий. Наши отцы знают друг друга по собранию, хотя особо не дружили, а мы со Стрепсиадом недавно проходили службу в пограничной страже. При всей нашей неразлучности, он никогда не был мне хорошим другом – в компаниях я всегда играл роль первого балагура, потому как чаще всего единственный знал, как веселиться без излишней пошлятины, и не выносил конкурентов. Этот смазливый бабовидный юноша со светлыми кудрями впервые выступает скоро на Дионисиях с тремя собственными трагедиями. О его подготовке в городе знает каждая собака, за что Стрепсиад получил кличку «титан-трагик».

Мы смеемся и болтаем, приглядывая друг за другом. С этим высокомерным говнюком всегда нужно быть начеку. О трагедиях его специально не спрашиваю, больно надо. Нам в одну сторону, так что приходится хотя бы на одно ухо изображать слушателя.

– Форму держишь? – спрашивает меня Стрепсиад и тут же приседает на уши: – ...примерно моего веса. И вот, значит, начинаем сходиться, а этот дергается весь, как кролик, влево-вправо, туда-сюда. Вдруг он замахивается, слева вот так, а я подныриваю в этот момент, и прохожу в ноги, р-р-р-аз...

Стрепсиад приседает, обхватив посреди дороги меня за пояс. Я вовремя реагирую, сдавливаю ему грудь, но его вес тянет меня вниз. Что за идиот!

–  Да ладно, хорош, – пытаюсь расцепить его руки.

–... тогда выкручиваюсь, и подсечкой резко – оп!

Получив удар под коленку, падаю мешком на землю, вижу сквозь поднявшуюся пыль смазливую лыбящуюся рожу с повисшей, как сопля, кудрей, и болтающийся кулон, который едва не щелкает меня по носу.

– Вот так-то. А твой любимый вид спорта, смотрю, пробежки до квартала с проститутками?

Титан-трагик подает мне руку, но я отбиваю ее и встаю сам.

– Молодчина, Стрепсиад, передо мной сам воинственный Аякс. Жаль только на войне тебя проткнут здоровенным копьем быстрее, чем ты начнешь кидаться в ноги.

– Ну-у-у, – все так же слащаво улыбается он. – Война, сказал тоже. Сравнил Приап с пальцем.

На перекрестке около дома ищу возможность поскорее отвязаться от назойливого товарища:

– Мне сворачивать, хочу заскочить в цирюльню, вон какие кудри.

– Ты действительно обабился, хотя пурпурный тебе очень идет, – кивает мне это заросшее чучело, и вдруг спрашивает: – Слушай... Кстати, пишешь сейчас что-нибудь? Я помню, ты как-то рассказывал про трагедию.

– Что-то не до этого. Наработки там, огрызки...

– Огрызки это хорошо. Я тоже, в общем.... Не так все гладко, проблемы со сроками. А приходи сегодня к Трифонию – у него симпозий, вечером петушиные бои.

– Серьезно? – новость меня оживляет. Разгульный пир с музыкой и танцовщицами! Трифоний – местный богатый торгаш, говорят, его отец поставлял камень для строительства Парфенона, а сам он разбогател на организации петушиных боев. Уж кто-кто – а Трифоний скупердяйничать не станет.  – Конечно приду, шутишь!

– Отлично! Большой дом в центре, ты услышишь.

Расставаясь до вечера, я даже жму ему руку. Ликуя, быстрым шагом направляюсь в цирюльню. 

Жить следует беспечно –

Кто как может!

***

Возбужденный, несусь во весь опор по дороге, едва не сбивая неспешно прогуливающихся граждан, за что в отместку награждаюсь их презрительными взглядами.

Дорога между домами расширяется все больше и больше, а затем выносит меня обратно на центральную площадь агоры. Здесь непроходящий люд все так же толкается у храмов и торговых прилавков, горлопанит на форуме, не дает друг другу разойтись. Я огибаю шумное болото стороной, краем глаза пытаясь выцепить знакомого агоранома. Цербер побрал бы эту проклятую махину, исчезнувшую с моими деньгами!

Перезавязав котурны, направляюсь в прохладу одного из портиков с широкой крышей – к цирюльне. В тени на скамьях сидят обросшие люди, дожидаясь, пока несколько рабов постригут своих клиентов.

– Антисфен! – оживляется кто-то из очереди. Я узнаю его – это торговец, знакомый моего отца. Имени не помню, но какое-то чересчур гомеровское. – Вон он, сын Каллистрата!

Сидящие на скамейках эллины таращатся на меня и по очереди пересаживаются, оставляя возле торговца свободное место.

– Чем могу быть полезен? – подсаживаюсь рядом. Его подкрашенные углем сросшиеся брови вблизи напоминают парящую над глазами чайку.

– Уже был! – панибратски закинутая мне на плечи рука давит жирным свернувшимся питоном, так что я сразу ее сбрасываю. – Лихо ты с утра холуя отделал!

– У того лицо теперь как недочищенная свекла, сам видел, – подает скрипучий голос второй, сидящий от меня по соседству. – Так им, зажравшимся кредиторам!

В глубине живота сотрясается вулкан.

– Каким кредиторам?

– Гля, как воробей нахохлился! Видать, не знал чей раб под руку попался! – ухает монобровый. – Не бойсь, все правильно сделал, молодчина, так их и надо, кошелей распустившихся!

– Да вообще, – услышав разговор, отзывается один из подстригаемых клиентов. – Ни Плутоса, ни Кронида – ростовщики теперь всех бояться перестали. От процентов глаза на лоб лезут – где такое видано?

– И это сейчас, – подхватывает другой, с задранным подбородком, которому подстригают бороду. – Когда полис с каждым днем беднеет, а одна-единственная Спарта попирает копьем всю Элладу.

– Будто этого мало, – слышится голос с другого конца. – Так еще и персы наглость потеряли! Торгуют своим барахлом прямо у нас под носом!

– Точно! – взбудораженным криком отзывается сидящий рядом со мной торгаш. – Богатеи и варвары, провались они в Тартар! Одни паразиты изнутри грызут, другие снаружи давят!

– Правильно, Патрокл, правильно!

– Понаворовали вдосталь, а нам детей кормить чем? Сушеным горохом! В пекло этого Галактиона со всей его прислугой!

Клиенты перебивают один другого, сидящие в очереди подскакивают со своих мест. Мне совсем не до споров. Если под горячую руку на самом деле попался раб кредитора, и его господин затаил на меня обиду, то теперь проблем не оберешься. Эти денежные мешки кого угодно достать могут, а учитывая положение семьи, отца, влезшего в морские долги перед отплытием...

Краем глаза замечаю, что один из клиентов уходит, и я без очереди под шумок пролезаю вперед.

– Как господин желает стричься? – спрашивает раб, примеряя к моим кудрям стержень для завивки.

– Молча, – мрачно отвечаю ему.

***

Когда выхожу из цирюльни с завитыми волосами, коротко подстриженной бородой, чешущимися от масел щеками, день уже переваливает за обед. Галдеж про полисный кризис не стихал до самого моего ухода, еще вдогонку летели хриплые ободряющие крики. Стоит просто держать в голове: это все лишь болтовня. В цирюльнях и лавках только повод дай, и здешние аэды насочиняют тебе на поэму.

Возвращаться домой никакого желания, мама с Никой наверняка и без меня хорошо проводят время – одна занимается домом, другая играет с рабами. До симпозия еще далеко, так что решаю навестить Леонтия. Мы живем на одной улице, знаем друг друга с детства, учились вместе в гимнасии, а наши отцы отличились на войне со Спартой, только его как гоплит, мой – кормчий триремы. Стрепсиада Леонтий не переваривает, это он придумал прозвище «титан-трагик». В общем, на Леонтия можно рассчитывать, хороший парень, правда, слишком простоват для афинянина.

Он живет в таком же большом доме, как и я: темно-желтые стены, огромные дубовые двери, побитая черепица. Открывший дверь раб провожает меня на второй этаж в библиотеку. У Леонтия дома отдельная комната под книги, в которой я застаю его сгорбленным за столом.

– Ты не найдешь души единой, безгрешнее моей!

– «Ипполита» читал, хоть и без удовольствия, – не поднимаясь, откликается что-то пишущий Леонтий. С моего места кажется, будто ему отсекли голову, и теперь худые плечи судорожно дергаются, пытаясь ее отрастить.

Здесь пахнет как в мастерской – краской и свежим деревом. У стены стоят деревянные полки, похожие на пчелиные соты. Ячейки занимают так называемые Леонтием «колчаны» – деревянные продолговатые хранилища свитков, которые он заказывает у ремесленников. В центре комнаты – огромный стол, под которым разбросан шуршащий папирус. Глядя сверху вниз на голову сидящего Леонтия, вижу светлую полянку в центре макушки.

– Чем глаза портишь? – беру со стола гипсовый бюст афинского законодателя Солона, подкидываю его в руке, как крупный фрукт.

– Разбираюсь с переводами, – Леонтий выхватывает у меня мрачного Солона и ставит подальше. – А еще – да-да – исследую предсказания.

– Чего-о-о? – Человек, изучавший Пифагора, теперь «исследует» гадания? – Перешел от математики к копанию в кишках животных? В какой ячейке органы дохлых птиц прячешь, оракул премудрый?

Потянувшись, он встает со стула, и, отхрустев партию затекшей шеей, берется раскрутить верхушку настолько большого колчана, что тот не помещается ни в одну ячейку и стоит, прислоненный к стенке.

– Ознакомься.

Леонтий вытряхивает из огромного колчана свиток размером с напольную мозаику из комнаты моего отца. Расстелив на полу огромную карту неба, он прижимает края ножками стола и стульев. Я вижу обведенные созвездия, рисунок бело-голубой луны и мелкие неразборчивые подписи.

– «Л-я-г-у-ш-к-а»... «М-о-с-к-и-т-ы»... «С-а-р-а-н-ч-а», – водит он пальцем по точкам, соединяя фигуры. – Буквы соединяются одна за другой в фигуру. Что это значит?

–  Что ты пересидел в сырости?

– Узко мыслишь, Антисфен, – отмахивается Леонтий. – В общем, один товарищ с Геликарнаса прислал любопытный текст. Он занимается изучением звезд. Погоди глаза закатывать, вникни. Высчитывает расстояние от Земли до Луны, пытается определить скорость небесных светил, составляет каталог всех созвездий. Это выше Гомера или Гесиода, полноценное исследование. По его системе, каждому типу звезд присвоена своя буква. Так вот, он пообщался с одним торговцем откуда-то с Востока, а тот оказался то ли жрецом, то ли прорицателем – ярый фанатик какого-то культа. Пришелец рассказал про проклятия богов, настигших его народ: превращающуюся в кровь рыбу, дождь из лягушек, нашествие мух и саранчи, мор скота – вплоть до смерти младенцев. От несчастья дом спасала только нарисованная на дверном косяке галка.

– И ты в это веришь? – перебиваю его. – Какой-то старый пердун напугал бородатыми сказками, а два эллина повелись?

– Очевидно, что те истории ходили еще до взятия Трои! Антисфен, я так же, как и ты с подозрением отношусь ко всем софистам, болтунам и… ммм… проходимцам. Но его рассказы... Я их слышал.

– На пире у персов?

Леонтий не обращает внимания:

– Похожие пересказы встречались в текстах времен Солона, только не у нас и в плохой сохранности. А тут, понимаешь.... Есть что-то мистическое. Расширяющее наше знание о мире. Смотри.

Он показывает мне подписанные созвездия.

– Астроном, мой друг, перевел текст услышанных предсказаний, вгляделся в карту созвездий и был потрясен, – Леонтий замолкает, словно ожидая увидеть воодушевление, но на меня все это наводит лишь зевоту.

– Ну и?

– «Ну и»?! – недовольно восклицает Леонтий. – Невежда! Ты же только что читал буквы от звезды к звезде! «Са-ран-ча». Смотри… Сверимся с каталогом. На что похоже?

– На копыто.

– Какое копыто! Это и есть саранча! А вот болотная лягушка с открытой пастью, вот муха, вот плачущее дитя – «М-л-а-д-е-н-е-ц», все по буквам идет. Как?! Если так не видно, погоди, я нарисую.

Резко подскочив, Леонтий гулко ударяется макушкой о стол, возле моих ног шлепается упавший сверток.

– Проклинаю, паскуды… – бормочет Леонтий, растирая ушибленную плешь.

– Слушай, – обращаюсь к безумцу, с любопытством рассматривая упавший кулек. – Я правильно понял – меня должно жутко занимать, что твой друг перевел сказки какого-то дикаря, прочитал там про саранчу и детей, а затем нашел их на карте звездного неба?

Сморщенное лицо Леонтия вдруг разглаживается, он заходится в смехе:

– Аид подери, ровно это я и сказал! Ни о чем с тобой серьезно нельзя, а еще трагедии любит.

– Там другое. Там познание и очищение.

– Ну конечно, – забыв про свое обещание, Леонтий скручивает огромную карту созвездий и с трудом убирает ее в колчан. – Те же самые сказки бородатых проходимцев, только сограждан. Да я вообще не об этом. Небо скрывает в себе больше, чем мы можем вообразить. Представь, что туда, – поднимает он глаза к потолку. – Когда-нибудь станет можно путешествовать от одной светящейся точки до другой. Будто летать на крыльях – Икар изобрел способ, но…

Наклонившись, поднимаю упавший сверток:

– Твое?

Осекшийся Леонтий недоуменно глядит на то, что я ему протягиваю.

– Когда успел? Пока я, понимаешь, ему плету про открытия, он как сорока уносит мои вещи.

– Я с пола по́днял.

– Грибы это. Посылка от того самого геликарнасца. А его угостил тот самый «проходимец».

– Что за грибы? – взвешиваю на ладони посылку.

Леонтий рассеянно чешет бороду. Он явно не знает, стоит ли мне рассказывать.

– Антисфен, ты в самом деле не…?

– Что?

– Ты же в курсе наших мистерий в Элевсине?

– Ну, ежегодные пляски эти в честь богатого урожая. Снова про умалишенных?

– Как ты думаешь жрецы и иерофанты общаются с богами? Готовят плесневелую кашу из злаков, погружаются в полусон наяву. А на Востоке – кашица из трав и таких грибов.

Вот это да!

– Артемида моя мать! – восклицаю я. – Это ж лестница в Олимп, прямо в чертоги к, мать его, Зевсу! Ты сам-то это пробовал?

Леонтий загадочно улыбается:

– Это пока не доводилось.

– Дружище, – я перевожу взгляд на кулек. – Поделись? Как раз иду к Трифонию. Мне из любопытства.

– Весомая причина, раз «из любопытства», – повеселевший Леонтий берет у меня сверток и распечатывает. – Вообще я до Дионисий хотел припасти, там и разгуляться. Но тебе, вижу, нужнее.

Он высыпает в руку маленькие засушенные грибы на длинных ножках. Запах земли застревает комом в горле.

– Да, на вид и вкус весьма, помягче сказать, сомнительно, – Леонтий делит серую массу на две кучки, одну их них заворачивает в кусок оторванного папируса. – Их можно замешать с чем-нибудь, например медом или творогом.

– А потом что?

– Если не свернет желудок, то как получится, – долю грибов Леонтий кладет внутрь одного колчана и протягивает мне, крупный остаток убирает в другой. – У одних меняют цвет предметы, другие слышат странные звуки, третьи совершают невероятные путешествия. Бывает, без возвращения.

– Наверное в театр под такой штукой сходить – все равно что самому в постановке поучаствовать, – усмехаюсь я.

– Знаю одного жреца, который после мистерий заперся в коморке с рабыней, и вдруг тому ударило в голову, что он Зевс, а она – женщина с телом антилопы. Бедняжку на утро так скрючило, что едва могла выпрямиться.

– Я это устрою и без грибов любой желающей.

Леонтий распоряжается принести фракийского с закусками прям в библиотеку. Мы еще какое-то время болтаем ни о чем, он взахлеб рассказывает мне о каком-то диком новом возничем Стрепсиада, что тот когда-то правил пьяных слонов, но я слушаю эту белиберду вполуха. Неожиданно Леонтий вдруг заводит речь о трагедии:

– … слышал, да? Наш «титан-трагик» пробрался-таки на сцену. Как думаешь, все три постановки будут о Стрепсиаде? Или снизойдет до простого зрителя и посвятит полису хотя бы одну? Да где ему… Я вот не могу представить проблемы, которые интересовали бы нашего Стрепсиада больше, чем выбор наряда на вечер. Ну то такое… Как твои потуги? Пишется? – отпив из кубка, он заедает глоток отрезанным ломтиком сыра. – Клянусь Мельпоменой, все Афины с бо́льшим удовольствием посмотрели бы на тебя, чем слащавую физию Стрепсиада.

Я прикусываю зубами глиняный край чаши.

– Давно забросил. Нечего тут рассказывать.

– Погоди-погоди, кто мне в прошлом году хвалился, дескать, трагедии писать начал? Планирует выступить на Дионисиях?

– Да пустое, – отмахиваюсь от его слов. – Сто раз пожалел, что растрепал. Не пишется. Забудь.

Повисает неловкая пауза. Леонтий словно ждет пояснений, но я молчу.

– Допустим, если…– начинает он, но я резко перебиваю:

– Десятилетия не прошло, как в один год умерли Софокл и Еврипид, а вместе с ними надежды на возрождение сцены.

– Тебе и вправду по нраву этот саламинский зануда? – удивляется Леонтий. – Софокл понятно, ему как никому удалось прославить доблесть Эллады, запечатлеть величие культуры. Я так рыдал над Эдипом, аж с первых рядов оборачивались. А почему слабые, истертые характеры саламейца вызывают в тебе отклик?

– Как-как? «Истертые»? Наоборот, это все так жизненно! Странно, что такой умник, как ты, этого не видит. Аид подери, почему вообще мало кто ценит Еврипида? – одним махом опорожняю кубок и тут же доливаю из кувшина. – Эсхил и Софокл, да, классики прекрасны. Эта наивная вера во всесильность божков, которые почему-то не помогли нам одолеть сп