similia similibus curantur

Солнце, нежный вампир, выпило все краски мира — даже венозная чернота теней выпита до последней капли. Налипая мокрой тканью на кожу, незвано, неотвратимо, вытесняя что-то важное, как вода наполняет губку — бледный ад просачивается в тебя. Пытаешься стряхнуть его, но он лишь перетекает вязкими ручейками пота в складки локтей, под колени, в теплую впадину между ключицами. Воздух, словно лопнувшая на песке медуза, стекает в легкие клейким сиропом из соли и гниющих водорослей. Берег здесь не песчаный, а костяной — перетертые волнами ракушки сухо и зло крошатся под ногами. Каждый шаг оставляет кровавые отпечатки, исчезающие, прежде чем успеваешь понять — кровь вовсе не твоя. Море — мутное, безжизненное — лениво облизывает рентгеновский снимок шхуны: бушприт, иглой продергивающий кетгут такелажа сквозь шов горизонта, торчит из распоротого до шпангоутов тела корабля, обнаженного с откровенностью, присущей учебному вскрытию — будто кто-то намеренно оставил его так, чтобы ты видел все: от рваных краев обшивки до стыдливой пустоты трюма, зияющей между стингерами.
Солнце прикладывается к виску раскаленным клеймом губ, и этим всплеском боли ты навсегда остаешься жить в моей голове; я вжимаюсь ожогом в твое плечо — similia similibus curantur — и тонкое запястье разрезается алой нитью сока жимолости, стекающего с пальцев в сухую траву, где держится тепло и запах твоей кожи, терпкий, с привкусом можжевельника — и в этом прикосновении медленно прорастает прохлада подлунного леса. Ты берешь меня за руку и ведешь сквозь осыпающееся с ветвей золото, мимо озера, примерившего пепельную корону высохшей руты, — все глубже в лес, к гроту Акедии, где я опускаюсь на колени перед высохшими лужами: черный оникс исчез, оставив после себя потрескавшуюся глину — тусклую и немую.
Руками, что знали вес отцовской крови, я ослепил себя — ведь в глазах все равно был лишь черный шелк твоей тени. Как отсекают ветвь, что не даст плода — я отрезал себе язык. Я вырвал тебя из груди — но внутри осталась пустота, повторяющая твои изгибы, которую я пытался заполнить ангельским серебром юности, но чужая весна так и не стала моей.
Заговори — мне не нужны твои слезы! Заплачь — мне не нужны твои слова! Напои меня ядом — стань моим последним глотком!