Молитвы негодяев

Молитвы негодяев

 

                               Всевышний, Всемогущий благой Владыка

                               Тебе – хвалы, и слава, и честь, и всякое благодаренье

                               Тебе одному, о Всевышний, они подобают,

                               И ни один человек именовать Тебя не достоин.

Франциск Ассизский, «Песнь брату Солнцу, или Хвалы творений»  

(перевод Петра Сахарова)

 

Часть первая

Кьяра стала убегать из дома с одиннадцати лет. Конечно, в основном по теплу, весной или летом. Побродить в одиночку по горам, дойти до ближайшего борго и под окнами послушать занятия мальчиков в школе, прибиться к монахиням соседнего женского монастыря и по мере сил помогать им в работе на полях. На посеве старалась водить коней под сохой, а когда кони уставали, вместе с духовными сёстрами пыталась тоже впрячься в плуг, но её и от того, и от другого отгоняли: в первом случае, чтобы не попортила борозду, во втором – чтобы не надорвалась и успела насладиться оставшимся уже недолгим детством.

Девочка жила в большой семье – родители и ещё двое старше неё детей, брат и сестра. Их дом был в стороне от городов. Даже до ближайшего большого посёлка приходилось немало идти, так что и за светлое время суток не всегда получалось обернуться. Она уже понимала, что такое день и месяц, сезон и год, но не ведала века. В таком возрасте, перехода из детства в юность, ей ещё было невозможно осознать такую длительность, а тем более, узнать или догадаться о неизбежно связанной с подобным множеством лет смерти.

Поначалу отец ходил искать дочь, но по мере того, как та увеличивала расстояния и число мест для своих вылазок, перестал это делать. И уже даже не ругался на неё – скорее всего, просто от того, что стал старым и начал больше уставать на работе каменщика. Мать же хитро поглядывала на дочь: ей было интересно наблюдать за молодостью, возможно, она вспоминала своё детство. Или ей самой не хватило на её жизни весёлости и добрых приключений, и женщина позволяла им состояться для Кьяры. Тем более, дочь не только бывала чаще сыта в этих походах, но даже приносила еду домой. А то, что по дому младшая не успевала много помогать, пока мать особенно не обременяло. Старшая дочь и средний в семье ребёнок, Пьетра, росла работящей и справлялась за двоих. Хотя Пьетре и не нравилось, что дела ложатся в основном на её плечи и к тому же, по странности человеческой природы, мать больше любит Кьяру, она не подавала виду. Так, иногда просто могла забыть положить еду младшей или давала меньший кусок.

В этот раз Кьяра задержалась дольше обычного. Апрельские сумерки в Альпах начинаются рано, тем более, в тени окрестных гор они приходят на час-два раньше, чем на равнине. И девочка вернулась домой уже в потёмках. По пути перепугала овец и коз, которые жили в сарае рядом с домом. Те начали метаться и биться в страхе о стены.

– Это я! Не бойтесь! – Кьяра закричала своим домашним ещё издалека, чтобы те не побеспокоились о животных.

В доме светило только от очага, свечи берегли.

– Привет, бродяжка! – ответил только отец.

– Что вы как на поминках. Я вот чего принесла, – Кьяра достала из подорожной сумы горсть свечей и половину хлебного каравая.

– Где украла? – брат Дуччо, уже взрослый крупный юноша, достал из-за пояса кнут, с которым он пас местное стадо, и хлестанул наотмашь по телу сестры.

– Остановись, мальчишка! За отца берёшься наказывать? – родитель подскочил и отобрал у сына кнут. – Я тебе. Не гляди, что я старый. Скручу тебя и отхлещу самого, будешь так ещё делать.

(Наверное, отец не знал, что его сын носит прозвище Babbo, папа. Но ему его дали сверстники в его пастушеской компании в насмешку, наблюдая как тот заботлив к своей безгласной пастве. И вначале Дуччо стыдился этой клички, понимая, что его так подначивают. Но, возможно, со временем, как парень рос и крепчал, оттенок у прозвища стал меняться в уважительную сторону, и брат стал примерять на себя роль опекуна и наставника и в других ситуациях. Другое дело, что это происходило исключительно от физической силы. При этом он был не сказать, чтобы глупым, нередко проявлял себя даже по-своему умным, но только умом обычных повседневных дел, знанием крестьянского труда. При этом сёстры продолжали использовать прозвище в обидном значении, правда, совсем редко, когда хотели задеть брата.)

Кьяра сдержала слёзы, из упрямства. Она успела подумать «Babbo!», но сумела сдержаться.

– Почему украла, в монастыре заработала, – в интонации внутренние плач и обида всё-таки проявились.  

Она отломила от хлеба краюху и подала в знак примирения брату. Тот не смог устоять и с аппетитом молодого мужчины мгновенно проглотил монастырскую еду.

Мать приняла и убрала свечи. При этом она что-то шептала, то ли молитву, то ли заговор. Мать была травницей, и Пьетра тоже следовала за ней. По дому висели разные травы, аромат от которых добавлял своей атмосферы их жилищу, а нередко даже пьянил. Таинства отваров связывали мать и Пьетру особым образом. Пьетра даже считала за счёт этого знания свой жизненный путь важнее пути сестры. Кьяре же это было неинтересно – она думала только про христову дорогу.

– Будет, чем на Пасху дом осветить. Спасибо, дочь.

– Ордену спасибо! Зовут меня к себе, на подготовку к послушанию, – Кьяра поначалу хотела сохранить эту тайну, но продержалась недолго, в общем нисколько не продержалась; действительно, такую новость трудно было удержать в себе, ведь это большое и необычное событие не только для их семьи, но и для поселения в целом; кто ещё может таким похвалиться?

– Это ты почти весь день туда и обратно ходила? – мать больше удивилась такой дальней дороге, чем приглашению ордена, а скорее от усталости она не могла оценить, что сообщение про послушание не только необычное, но и для всей семьи весьма важное. 

– Да, но я же быстрая. И сейчас уже почти везде дороги высохли.  

– Можно на мессу всем вместе сходить, – предложила Пьетра, которой тоже была интересна жизнь монастыря.

Кьяра метнула взгляд на сестру, пытаясь понять, насколько её предложение благочестиво (она уже начала понимать, что за словами нередко кроется другой смысл или невысказанное намерение). Пьетра отвела глаза, сделав вид, что занята по хозяйству.

– Мы поели, садись поешь, – мать придвинула ей тарелку.

– Меня монашки покормили. Оставь на завтра.

Мать убрала общее блюдо, на котором аккуратно оставалась доля Кьяры. Потом всё-таки зажгла одну из свечей, поставила на стол. Так для матери выражался праздник – пусть и таким малым светом, но она старалась отогнать от их очага незримые тёмные силы.

– Если хотите, идите на мессу, я уже не пойду, – отец развёл руками. – За меня помолитесь.

– Когда пойдём? – встрепенулся Дуччо.

– Тебя, бычка, в стойле бы подержать, – усмехнулся отец. – Мать, что с ним будем делать? Возьмёте его?

– Я буду хорошо себя вести.

Отец посмотрел с немым вопросом на Кьяру с немым вопросом, простила ли она брата за удар хлыстом. Дуччо переминался с ноги на ногу. Кьяра внимательно посмотрела на обидчика – тот покраснел. Потом девочка повернулась к отцу, что без слов или кивка головой означало, что они возьмут парня на праздник.

– Да, пусть с нами идёт, конечно, – уже для всех подтвердила младшая.

Кьяра обняла брата, взглянула на него снизу вверх. Тот не ответил на объятия и остался как баран недвижным.

– Ладно, я за Дуччо день отработаю, – сказал отец. – Далеко не пойдём – у кладбища станем пасти. Лишь бы погода была хорошая.

– Да, спасибо, отец! – парень вышел из ступора. – Там мы как раз ещё не пасли.

– Соседи, может, придут. Пообщаемся.

Дуччо протянул к отцу руку, чтобы тот вернул кнут. Отец сначала ткнул ему рукояткой в лицо – хорошо, попал в лоб, а не в глаз.

– Если хочешь, чтобы тебя любили, тебя не должны бояться! Понимаешь? Это тебе не с козами! – отец уже улыбался.

– Понимаю, – растянул ответ недоросль. – Я же хочу, как лучше.

– В общем, не смей – и всё!

Отец отдал сыну кнут. 

– Я к своей… пастве, – то ли пошутил, то ли нет брат и ушёл в сарай проверить на ночь овец с козами.

– Ложитесь, завтра доделаете, что не успели, – отец хотел всех поскорее уложить спать, чтобы его не беспокоили.

Он придвинулся на своей лежанке к стене и моментально уснул.

Женщины расположились втроём на своей общей постели. Мать легла посередине.

– Правду говорят, аббатиса в монастыре строгая? – мать зашептала, стараясь, чтобы Пьетра её не услышала: если одна дочь уйдёт из дома это ещё ничего, а если обе, она не справится. И женщина ещё прислушивалась к себе, определяясь в отношении к монастырю и возможному монашеству младшей.

– Мы с ней всего пару раз разговаривали. Скорее молчаливая и грустная. А внутри добрая: разрешила учить меня грамоте. Я уже первые буквы сама умею писать. Завтра покажу.

Конечно, Пьетра не спала, а, хоть и отвернувшись, прислушивалась к разговору. «Младшая, выскочка. Учится грамоте. Хоть бы и ушла скорее в монашки – не путалась бы под ногами. А в монастырь стоит всё-таки сходить. Наверное, там интересно».

Вошёл Дуччо, что-то ворчал сам про себя, наверное, заочно отчитывал бестолковую скотину. Конечно, у них же тоже какая-то своя жизнь, своя любовь, свои конфликты, кто-то признаёт верховенство Баббо, кто-то нет. В любом случае брат был для них заботливым пастухом. Вспыльчивым, но заботливым.

«Почему брат такой резкий? Ему вроде бы не так много лет, а ведёт себя как уже поживший и настрадавшийся человек», – Кьяра никак не могла понять, можно ли как-то повлиять на Дуччо, направить его к светлому. «И ведь наверняка будет сопротивляться». 

Женщины притихли, дожидаясь, пока парень тоже не уляжется. За день выпаса тот тоже сильно уставал, и, как и отец, так же быстро засыпал. Вот он уже стал сопеть.

– Смотри, не вздумай никому говорить про своё учение. И книги в дом даже не приноси. Там можешь заниматься, здесь – не надо. Заметит кто, непонятно, что может случиться. Поняла? – мать встряхнула дочь для убедительности. – Нас и так некоторые считают колдуньями, хотя и приходят к нам сами за травами.

– Да-да, поняла. Не буду, – Кьяра высвободилась от руки матери и сказала уже чуть громче. – А Пьетра наверняка ведь не спит. Всё слышит. Так вот, ко всем вам вопрос: «Почему все считают, что Бог мужчина?» Он ведь, скорее всего, ни мужчина и не женщина. Он сам в себе, един со всем и со всеми.

– Замолчи, – вступила Пьетра. – Наслушалась ереси. Это что, так монашки говорят или сама придумала?

– Не знаю. Может и сама. Вот только утром этого не думала, а как вернулась, стала думать.

– Спите, неразумные. Вы же знаете, у Папы Римского везде есть уши.

– Ну спрошу при случае у аббатисы, – оставила за собой разговор Кьяра.

Старшие не нашлись, что на это сказать.

 

Их деревня в семь дворов не имела даже названия. Поначалу, сто лет назад, она образовалась от жилища пастухов, которые уходили надолго на горные пастбища, и однажды кто-то из них решил остаться. Потом – подальше от властей – прижились ещё несколько семей. Пасли свою скотину и на сезон пригоняли сюда большие стада из двух ближайших деревень. Монастырские пасли своё стадо сами.

Часть мужчин, кто в среднем возрасте уходили в борго или в город, постарше, как отец, работали на месте, ломали камень в горах и отправляли на стройки. Учиться местным детям не приходилось, росли природным и житейским разумением. 

Женский монастырь появился в округе около двадцати лет назад. Поначалу сестёр был не больше дюжины, но потом Папа Римский разрешил им увеличить сестричество. Сейчас их стало почти пятьдесят плюс несколько мужчин, работавших наёмными на конюшне и в кузнице. За это время построили центральную церковь и трапезную, амбары, помещения для приёма путников. В приделе церкви расположили библиотеку и мастерскую для приглашаемых художников. Когда понтифик два года назад поменялся, активные работы приостановились. Из художников остался один подмастерье, который медленно, но последовательно стремился закончить роспись храма – хорошо, хоть так. Многие тайком ждали, когда сменится Папа и на престол взойдёт новый викарий Христа, который наверняка обратит внимание на молодую благочестивую обитель.

Внешних стен у монастыря пока не было – от нападений его спасало только удалённое расположение в предгорьях. Потому же здесь было мало посетителей, и церковная община была бедной. Правда, недавно, как проговорилась Кьяре одна монашка, у них появился неизвестный покровитель, который стал поддерживать их необходимые траты. Он был вроде бы проездом из Святой земли и, поразившись суровой жизни сестричества, стал регулярно присылать деньги и диковинные ценные предметы на продажу. Дела вёл его порученец, и только с аббатисой.

Этот хотя и небольшой мир создавал таинственную ауру, распространявшуюся по всей провинции. Но как новая часть ордена, которая стремилась заслужить перед Господом и престолом репутацию истинного монашеского объединения, монастырь хранил и множил смирение и благочестие. В трудах и францисканской аскезе. Этому верили не все миряне, сплетничая даже про тайные монашеские пиры, но в большинстве крестьяне в любом случае уважали и ценили эту маленькую обитель, ведь она приносила им некоторые блага за счёт оживления торговли и развития дорог. Но не только корыстью подогревалось внимание к монастырю – были и подспудная потребность в наблюдении другой жизни, в привнесении, пусть и неосязаемой, молитвенной благости, причащения окрестностей к чему-то более великому, чем тяжёлая повседневность. Редкое участие в церковных действах придавало многим душевных сил на долгие месяцы.

А с недавних пор среди местных стало ходить поверье, что именно здесь отдыхает солнце перед рассветом. Возможно, такое придумала даже Кьяра – во всяком случае, она сама настолько уверовала в этот факт, что внутренне гордилась такой заслугой перед всеми и всячески множила известность не совсем христианского поверья. И уже поговаривали, что солнце укладывается вечером на прилегающем к монастырю склоне, закрывает глаза и угасает своими лучами. Поэтому нечистая сила сторонится этих мест, а чума и холера к ним даже не заглядывают.    

Для Кьяры это был абсолютно притягательный мир. Именно здесь, как она считала, и будет происходить прекрасный Страшный суд – а в её голове всякое сказание из Библии имело исключительно великолепную степень, – и к суду постепенно готовятся. Здесь ночуют архангелы, облетая пространства. Здесь у неё появятся свои дети, такие же как она, а если мальчики, то не такие, как брат. И при этом она будет монашкой. Это же ведь двойная польза, и всем будет от этого хорошо. И понесёт Кьяра, хотя она ещё смутно знала про это, так же как Святая Мария. Но всё же больше хотелось дочку. Дочки нужны, чтобы заботиться о старших и обо всех. И Кьяра будет часто ходить домой – приносить родителям еду и свечи, читать, когда научится, книги. А может быть, она сможет обучиться у художника иконописи и запечатлеет портреты родных в образах святых. И святые сразу станут ближе – их семье и всем соседям.

А потом она – одна или с другими монашенками – пойдёт в Рим, к его святейшеству. Со своими дарами, с дитя и со своей книгой. Кьяра напишет к тому времени книгу, пока не знает о чём, может о проповеди к мужчинам перестать воевать и только строить новые жилища для новых детей. Растить ребят и заботиться о них. И обратного дара ей ни от кого не надо – достаточно, что примут, а может и скажут, что это всё хорошо.

«Только бы аббатиса дожила, а то, говорят, со здоровьем стало у неё хуже».

От этой тревожной мысли Кьяра проснулась.

Домашние уже кружились в заботах. Дуччо из озорства загнал в дом молодую козочку и стал ловить её, изображая медведя, нависая над малым созданием. Та бегала и тыкалась во все углы, пока её не поймала Кьяра и не прижала к себе.

– Не бойся, это брат так шутит. Сейчас он поведёт вас с твоим семейством на луг. Трава уже совсем сочная, тебе там понравится.

Животное успокоилось, увеличенными от темноты и доверия к девочке глазами, смотрело на неё, будто силясь ответить. Это движение подметили все в доме.

– Да, сегодня научу её говорить – вечером тебе ответит, – Дуччо засвистал и раскрыл дверь, чтобы козочка выбежала.

Стадо уже переминалось за дверями в ожидании пастуха. Дуччо прибавил шаг и дал гурту знак следовать за ним. Во дворе щёлкать кнутом не стал – только уже издалека стали слышны звуки хлыста, но сегодня не такие частые, не как обычно.

 

Мать думала, как бы поскорее спровадить мужа на работу, раньше срока собрала ему еды и крутилась в нетерпении, занимаясь малозначимыми делами. Тот ничего не заподозрил, а только обстоятельно готовился к выходу в каменоломню.

– Башмаки совсем прохудились, посмотри, – отец покрутил обувь, оглядывая прорехи. – Надо будет заказать в борго. Кьяра, сходи сегодня туда с моей меркой. Скажи, расплатимся, как получим. И спроси, может, маслом возьмут?

– Да, схожу. Сестра, хочешь со мной? – младшая подумала, что Пьетре будет тоже интересно.

– Ну пошли. Сейчас отца проводим и пойдём, – у старшей уже был и другой интерес, показаться на людях самой, и она даже чуть покраснела, но никто не заметил.

Пьетра полезла в сундук за выходным платьем.

– Смотрите там, осторожнее, – отец заулыбался.

– Уж приглядят друг за другом, не беспокойся. И Кьяра всё там знает, – мать обрадовалась совместному походу дочерей, и домоседке Пьетре пора уже.

Отец, вздыхая, собрался.

– Да понял я, что вам надо посекретничать. Сегодня день должен быть легче: клинья будем вбивать, ничего носить не придётся, – мужчина помахал им из дверей.

Все подождали, пока он удалится.

– Старенький совсем стал, жалко его, – сказала Кьяра.

Мать на мгновение отвернулась от девочек, те не поняли, зачем. Чтобы не показать своего переживания, взяла гребень и стала расчёсывать ранее уже расчёсанные волосы. Про появившуюся у матери седину, пока редкую, дочери ей не говорили.

– Как свежая крапива поднимется и в силу войдёт, сделаем ему отвар. И овцу забьём, повязку ему на колени из её кожи скроите.   

– Да, сделаем, – одновременно ответили девочки.

– Вот и хорошо. Сегодня сладкого к Пасхе купите. Фиников в меду или что сами захотите. Вот вам деньги, – мать положила перед ними несколько монет, больше, чем предполагали дочери.

Пьетра по праву старшей положила деньги к себе в кошель. У младшей же пока своего кошеля вовсе не было.

– Ну давай, показывай буквы, – наконец выдала повод своего волнения мать.

Кьяра достала из потайного места под очагом клочок пергамента. Перевернула его и, взяв остывший уголёк, стала писать.

– Вот, смотрите, это «а». Потом «би» и «чи». Для начала так.

Она написала сама, потом передала предметы сестре. Та стала неловко копировать буквы – с непривычки и от смущения. Покраснела.

– Пиши, пожалуйста, мельче, чтобы матери место осталось.

– Хорошо.

– Запомнила? Потом по дороге ещё на земле палочкой повторим.

– Да, в общем несложно.

Пьетра подвинула листок матери.

– Ой, да мне-то зачем? Я уж и так доживу.

На самом деле матери хотелось тоже выучиться: с этого упражнения перед ней открывался новый мир. А связка букв напоминала ей ключи к вратам в неизведанное, одновременно светлое и пугающее. Там может крыться и господь, и дьявол. Но если она станет грамотной, тогда перед лицом божьим у неё получится больше молитв и может быть её возьмут в рай.

– Молитвы сможешь читать – попрошу и принесу молитвенник, как выучусь, – Кьяра будто прочитала материнские мысли, за что мать придвинулась к младшей дочери и обняла её.

– Да я свои молитвы читаю, не знаю положенных. Душой за вас говорю. И Дева Мария слышит меня. Только одно дитя мы с отцом не выходили, а вы, вот трое все, как ягодки.

– Ну некоторые кислые, конечно, – развеселилась Пьетра, ей нравился такой задушевный разговор, в его тональности – даже не в словах – она отмечала для себя нужное на взрослую жизнь и на своё будущее материнство.

– Пусть кислые, все вы каждый со своим вкусом. Главное, чтобы не ядовитые!

Мать взяла пергамент и уголёк.

И перед тем, как написать своё начало алфавита, подняла глаза к небу.

– А самого Христа не смею беспокоить. Сколько ему молитв другими возносится – пусть лучше ваши слова сбываются! – мать чуть заслезилась, стала писать.

– А-би-чи, – она повторяла это раз за разом, чтобы запомнить, а после третьего произнесения вошла во вкус и стала говорить это как новую молитву, пусть без особенного смысла, но с ясным, по крайней мере, для неё воззванием, к лучшему для семьи, детей, а, даст Бог, и скорых, чтобы на жизни её и отца, внуков.

Кьяра на правах учителя взяла листок посмотреть, как получилось у обеих учениц.

– Ой, маммина [мамочка], как ты крупно написала.

– А что, как молитву говорю от души, так и в твоих ле леттерете [буквицах] крупно живу.

Девочки никогда мать такой не видели. Она будто помолодела, на щеках разлился румянец, плечи распрямились. И, видимо, она вспоминала ещё что-то хорошее – про себя, или сразу про всех семейных.

– А как же смирение? – спросила Кьяра.

– Какая ты ещё маленькая и глупая, – нашла повод к упрёку старшая сестра. – Это высокое смирение, не приниженное и просящее, а открытое и смелое. Я хочу однажды смочь так же.

Мать была сейчас не с ними. Она шептала что-то неразборчивое, прерывалась, снова шептала. Девочки замерли в ожидании.

– Ой, спасибо вам! Можно теперь и к Пасхе готовиться. А-би-чи, а-би-чи!

 

Дорога до борго просохла ещё не везде. Снега в этом году оказалось много, и он ещё не везде растаял. К тому же обильная роса, какая обычно бывает в горах, сошла совсем недавно и добавила грязи. Но девочки не обращали на это внимания: любой поход им был в радость, а перебираться через препятствия становилось каждый раз небольшим приключением.

Со стороны они могли показаться госпожой и служанкой. Пьетра была уже зрелой девушкой, темноволосой, с умными глазами. Её красоту замечали не сразу, а только по изучении её черт, которые, будучи правильными и по отдельности, и вместе, могли бы послужить ваятелю натурой Евы. Старшая сестра сегодня принарядилась (особенно хороша была ярко-красная накидка) и кто бы девушку за это осудил. Можно было счесть её дочерью небедного торговца.

Кьяра была одета в обычную крестьянскую одежду. В ней пока не играли женские жизненные силы, которые бы призывали её к подражанию сестре и, кроме того, на девочку уже повлиял образ монахинь и их стремление к простоте. Младшая, несмотря на юные годы, ростом догоняла Пьетру. Никто не мог понять, почему так получается. Умноженная на жуткую худобу фигура Кьяры напоминала мальчишескую. К тому же, стесняясь своего роста, она сутулилась. Худоба проявлялась и в лице – и пока никакой наблюдатель мужского, а тем более женского пола не смог бы определить, красивой ли станет скорая девушка, или так и останется в образе Христа. Про сходство с ликом Господа девочка не подозревала, и никогда не посмела бы так подумать. Только сторонний взгляд и заинтересованный ум могли бы провести эту параллель. Такой аналогии мешала также одна особенность – у Кьяры были глаза разных оттенков, сине-зелёные, в одном было больше синевы ближе к бирюзовому, в другом – оттенок напоминал неяркую хвою. Замечали это не сразу, а только при продолжительном наблюдении. Многие спрашивали девочку, почему так. Она не знала, как ответить, и при разговоре с людьми нагибала голову, чтобы глаза были не так видны.

Различия сестёр на этом не заканчивались. Каштановые волосы Кьяры были к тому же коротко пострижены – так она просила делать свою мать. Почему, она сама не смогла бы ответить.

По всему этому сёстры оказывались очень непохожими – и по одежде, и по фигуре, и по лицу – так что их вполне можно было принять за госпожу и служанку или соседок разного социального положения, которые объединились в компанию для общего похода в город.  

Поначалу обе молчали. Но потом родство, общие переживания и открытость натуры взяли своё, и сёстры начали болтать обо всём.

– А где ты ещё бывала? – Пьетра спрашивала не просто от любопытства, а, в том числе, из желания примерить приключения Кьяры на себя.

– Стыдно сказать, слушала под окнами занятия мальчиков в школе, – Кьяра покраснела.

– Вот бы не подумала, – без осуждения сказала старшая и неожиданно добавила. – Молодец!

– Интересно же, и я не мальчиков слушала, а учителя.

– Всё равно молодец! Я бы не смогла.

Пьетра отключилась на некоторое время и механически, как на ходулях, передвигалась дальше, не обращая внимания на лужи и остатки снега. Что её взволновало в этот момент, младшая не поняла.

– Послушай, как птички поют, – Кьяра потрясла сестру за рукав.

– А, да, – девушка вздрогнула. – Прекрасно поют. Только скоро их пение стихнет. У них появятся птенцы и станет не до пения.

– Да, я поэтому больше люблю весну, чем лето. Всё заново рождается. Пусть ещё прохладно, но вот вся эта свежесть – и в растениях, и в животных… Прямо хорошо жить!

– Обниму тебя за это. Но потом, – улыбнулась Пьетра своему порыву и удачной мягкой шутке, девушка радовалась своему хорошему настроению, не в пример обычной тревожности.

За поворотом дороги справа открылась дикая оливковая роща. До цветения оставалось ещё несколько недель, но свежие листья уже покрывали всю оливето. В брошенном состоянии за многие годы оливы разрослись и ввысь, и во все стороны, создавая могучую тень. В этой тени девушки не сразу заметили движение, но потом до них донеслось приглушённое хрюканье – по краю рощи, навстречу им двигалось семейство кабанов, крупные хряк и свинья и следом за ними десяток поросят. Полосатый молодняк сливался с травой и понять сколько их было сложно.

– Замри! – скомандовала Пьетра.

Девушки остановились и присели, чтобы не привлекать внимание зверей. Они испугались, как бы на них не напали взрослые кабаны, да и от маленьких было непонятно что ожидать.

Но весеннее семейство, озабоченные сами собой – старшие чтобы сохранить и сытно накормить потомство, младшие чтобы не потеряться и опять же успеть сытно поесть – проследовали мимо, прямо в нескольких метрах от девушек. По пути они выкапывали опавшие и подгнившие оливки, выбирали особенно сочную траву – всё подряд в новый сезон они не ели. Поэтому сёстрам пришлось ожидать некоторое время прохождения процессии. При этом поросята были такие милые и забавные, что если бы рядом не было взрослых кабанов, сёстры бы забрали себе если не всех, то одного-двух точно.

Дорожные приключения начинались.

 

– А что ты говорила ещё про монастырь? Что хочешь пойти в монашки? – Пьетра, пользуясь позицией лидера в этом путешествии, решила выведать у сестры всё по максимуму.

– Пока не знаю. Мне там интересно, но и страшно одновременно. Не знаю, смогу ли я.

– Если не сможешь, ничего не мешает вернуться, – старшая сестра старалась подтолкнуть Кьяру к этому выбору, ведь так она останется единственной дочерью в миру, и любовь родителей будет доставаться ей одной, а Дуччо не в счёт; к тому же родственница в монастыре может быть полезна во многих делах.

– Я ещё маленькая. Сказали, что хотя бы на год надо быть старше.

– Время быстро пройдёт. Главное, чтобы ты сама была готова, укреплялась в своём намерении.

Вдруг налетел холодный весенний ветер, пошёл снег, стал бить прямо в лицо. Ветер со снегом налетали с разных сторон, как будто хотели сбить девушек с пути, закрутить и оставить их в себе или даже отделить, оторвать от них и унести с собой части человеческой души. Сёстры добежали до большой оливы и укрылись под её ветвями. Но и здесь природные силы – стихий и деревьев – сливались в недоброе единение. Стволы деревьев широко раскачивались, а длинные ветви хлестали по воздуху. Кьяре они напомнили вчерашний удар хлыстом и боль, которую она скрыла ото всех. Она страшно перепугалась, как бы эти сотни зелёных хлыстов не забили их до смерти. Но, прижавшись к оливе, они спасались от возможных ударов: ветви не доставали до них, а лишь со свистом проносились рядом. 

Благо, шквал начинал замирать, вскоре появились просветы в небе, сквозь которые пробивалось неприветливое апрельское солнце. Пьетра обняла за плечи сестру, чтобы им обеим согреться. Ту трясло – больше не от холода, как подумала старшая сестра, а от страха.

– Не бойся, всё прошло. Монашки не должны бояться – вы ведь люди господни!

Пьетра сама устыдилась своей последней фразы, в которой одновременно прозвучали и восхваление, и скрытый упрёк. Но младшая ещё не могла этого понять, тем более, ей ещё владели переживания адской напасти.

Вихрь исчез, будто его и не было. И деревья сразу успокоились, мгновенно превратившись из обитателей тартара в райские кущи. Конечно, это делали не они сами с собой, а какая-то внешняя сила переделала их наново, даже словно умыла каждый лист и причесала каждую прядь.

У девушек же наоборот растрепались все волосы. Пьетра с досады даже хотела предложить вернуться домой, но передумала. Когда ещё представится возможность для путешествия?

И тут девушки почувствовали чей-то взгляд, обе одновременно обернулись. У соседнего дерева, так же укрываясь от непогоды, стоял старик. Тёмный плащ нездешнего покроя и широкополая шляпа выдавали в нём чужестранца и, очевидно, горожанина. Он опирался на посох из простой толстой ветки.

– Добрый день, хозяйки! – человек поздоровался первым, чтобы снять девичье напряжение, при этом в его речи чувствовался акцент, который сёстры не могли распознать от малого знания мира.

– Добрый день, синьор!

Незнакомец двинулся в их сторону. Походка пожилого человека была на удивление упругой, наверное, потому, что он много странствовал и выработал привычку к неустанной ходьбе.

– Я вас не обижу, не бойтесь, – незнакомец смерил глазами случайных встречных и, похоже, остался доволен чему-то своему.

Кьяра прижалась к сестре плотнее.

– Я иду издалека, по Виа Ромеа, к Риму. Ищу Бога, – паломник удивил девушек такими неожиданными словами.

– А разве он не вокруг нас? В этих деревьях, в солнце, в нас с вами… – Кьяра высвободилась из объятий и, почувствовав себя в своей стихии, шагнула навстречу пилигриму.

– Эх-хе-хе, – усмехнулся старик. – Может и вокруг, но мне хотелось бы встретить его более необычные проявления. Чтобы, например, звери заговорили, или солнце побежало вспять. Чтобы мой город воскрес после гибели от чумы!

Сёстры отшатнулись. (Слова чужака про солнце вспя