О, Сара!

И закрутилась кровавая карусель псевдонаучных документальных фильмов. И небеса налились сумбуром, сюрреализмом и самыми смелыми гипотезами. И земля, изрыгая трупы ученых мужей, дрожала, как помойный котенок при виде добермана, предвкушая бурю и разрушения: выход в эфир нашего нового фильма.

А Господь был молчалив, улыбчив и спокоен. Это для «этих» у него в 2013-м - голод, мор, «Катрина», экономические кризисы да чуть ли не ежедневные электрические нервы в половину небесного экрана, от которых горят поля, дома и люди. Бьет Господь наотмашь, наказывает «этих» катаклизмами, высокой коммуналкой и демократическими выборами, освещает провидением тамошний мрак, поглотивший их ипотечные тихие дома, зарплаты в евро и долларах, быстрые машины, ровные чистые улицы, скоростные платные трассы, айфоны да души с хвостик ящерицы. Это всё для «этих»: я дал вам всё – страдайте.

А для нас Господь иначе. Он улыбается нам голубиным небом и, усаживаясь в позу лотоса, раскрывает ладони в нашу сторону. Нам солнце даже там, где луна, деньки-денечки, ты да я, да мы с тобой. Удача, всепрощение, уважение. День освещает ложь, ночь убаюкивает тайну, а в утренних перистых облаках читается: «Русские, я с вами».

Люби Бога и делай что хочешь.

И я в это верил в 2013-м. И в Бога, и в наш особый путь, и что за «ленточкой» – красиво, сыто, но «нет души». Там хорошо, но жить невозможно. Там весело, но нью-йоркские бомжи не улыбаются, а уборщики в синем уныло смывают с брусчатки школьных дворов кусочки юношеских мозгов вперемешку с гильзами от магнума. Там – демократия и президент ест в «Маке», но все правительства ходят под себя кровью после Ирака, Афганистана. Мы же горды и миролюбивы. У «этих» женщины – толстые клухи с бургером за щекой, а если не так – то негритянки-латинос-иногда-белые с мама-дорогая «карданами», рожают и живут на пособия, а так-то – шлюхи размалёванные, подавай им права. У нас хоть и встречаются с «за щекой», но какие-то изящные, иногда ломовые и покорные, а если непокорные, то на такую домострой и кокошник найдётся. Спасибо, что не намордник. Хотя и такое, увы, встречается. Но то влияние Запада: развратили нас в лихие девяностые. Но сейчас-то сдюжим, мы-то, да как разом! Мужики ведь у нас, а не американцы!

Как понимаете, я быстро влился в производство документалок. Контрасты, искать не сходства, а различия, гнобить, злить, но не перегибать. Они тоже люди. С хорошей культурой, думающими правительствами и сильными армиями, но у нас… Мы не такие, и у нас по-своему лучше. Без ура-патриотов у нас (хоть и с ними), но хорошо.

Это не фейки. Это – позиция. Но никто не отменял и факты. Обама не выкручивает лампочки в подъездах, а его жена не трансгендер, ну а миллиардер Трамп хоть и за Россию, но мы не виноваты в этом. Нужны доказательства. Бросаться дерьмом с экрана и интернет-страниц – талант, требующий совершенствования. В других рабочих сюжетах – там, где людям чуть меньше места, а вещам – больше, факты мутируют в нечто. Там уже полеты с тарзанки во сне и наяву, прямиком в пекло информационного ада, поближе ко дну и безумию.

Немного логики, а потом много логики, любознательности, иллюзий, факты, факты, факты – половина дела сделано. Если вас трудно удивить, а вы умеете удивлять, доносить необычный бред в лад, с аргументацией да буквами – вы почти сценарист лжедокументальных фильмов. Игра фактами, шок, эмоции, акцент на мелочах, подгонять здравые мнения подо что-то зачастую глупое, но интересное. Так, например, капуста – разумна, потому что в разрезе похожа на человеческий мозг, а кефир – живой и может вырастать до существ ростом пятнадцать сантиметров, но ему не дают расти, выпивают, на чем цинично наживается международная туалетная мафия, которая, как известно, базируется в Брюсселе, рядом со штаб-квартирой НАТО. Бред, но мы докажем. И покажем. Обратите внимание на квартиру американского генерала: дверь туалета открывается внутрь, а не наружу. С ЧЕГО БЫ ВДРУГ?! ЧЕГО БОЯТЬСЯ ГЕНЕРАЛУ?! Да и какой он генерал: разве трансгендер может быть генералом?! Наш русский генерал – мужчина, а этот только вчера достал тампон из дружка по гей-кружку в темном подвале одного из загнивающих, некогда индустриальных городков штата Миннесота. А что нить повествования утеряна в середине, что начали за здравие, за кочаны, а кончили про дерьмо – так то тонкий смысл, едва уловимая линия про жизнь и смерть: был ты капустой, высшей формой мышления в мире флоры, а станешь дерьмом в туалете трансгендера. Если не задумаешься о своих корнях, русский.

Зритель курит через брань, заливает циррозные глаза «Жигулями», тычет локтем в жиры супруги, но продолжает смотреть. «Ох их мать, разэтаких, в душу! Ну мурзилки! Ну дают стране угля! Тюрьма!»

Или такое: великаны на современных территориях США были геями, поэтому и вымерли, чего не скажешь о российских (даже русских) великанах: они спят вековым сном в тибетских пещерах, их покой охраняют монахи, вооруженные кристаллом Сварожича, утерянным славянским артефактом, который по силе сравним с гиперзвуковым оружием. Ничего этого нет (кроме гиперзвукового оружия), но есть диковинные окаменелости в горах Тянь-Шань (то есть сами горы), сухая какашка слона в индонезийском краеведческом музее и меч-кладенец где-то под Рязанью (но не факт). Ничего мы этого не видели, скорее всего, не покажем, но выдадим за доказательства существования высокоразвитой цивилизации великанов, а вы поверите, ведь мы покажем умного человека в чистом пиджаке и очках, который на камеру расскажет об этом.

«Какие, на, великаны! Во дали! А ну громче сделай!»

Про Гитлера надо бы еще, ведь он не умер, но и не полетел на обратную сторону Луны («Куда берете!»). Гитлер не существовал. А были усы Гитлера, которые хотели громогласно, танками, пушками и печами концлагерей щекотать суверенитеты европейских и других стран. А как еще объяснить человеконенавистническую политику той Германии? Гнусная расовая теория в XX веке? Да ну! Здравый человек не может отдавать приказы убивать других, потому что они черные, белые или черно-белые. Безумцев в Германии не допустили бы к власти. На страшные преступления способны усы. Посмотрите на американских маньяков: многие из них носят усы. Поговаривают, что и Николай II был под влиянием усов, но больше под гипнозом бороды Распутина. Еще царь Петр понимал всю пагубность осознанности бород, потому их и рубил. А сам носил усики: так, чисто, чтобы в трудную минуту советоваться с ними. Ну а Сталин хоть с усами, но тут победил характер и гений вождя. М-да.

«А тело Гитлера?! Сожгли ведь! Наши ведь сожгли! Знамо! Усы им! Ишь, собачий депутат!»

Американцы («Пендосня!») считают: тела нет. Ходят слухи, что даже в архивах ЦРУ дело о теле Гитлера до сих пор засекречено, а то и намеренно вывезено в библиотеку Ватикана. Так надежнее, чтобы русские не узнали всей правды. НО МЫ-ТО РАССКАЖЕМ ВСЁ! И вы нам поверите! Посадим в кадр гитлероведа, замажем набитые на лице руны, и он по-отечески даст расклады по усам фюрера и их окружению. Вы сами хотели это видеть и слышать! Потомки ариев, гиперборейцев и утопителей Атлантиды! Правнуки тех, кто защищал родные края и русскую березу от свисающих соплями усищ Чингисхана! Ра-си-я! Ра-си-я!

«Вань, я переключу? А то там «Обручальное кольцо» по второму…»

А Ваня спит на продавленном диване и видит, как слово «Родина» пишется даже в английском языке транслитом и везде с большой буквы.

И вот такая фейк-шиза, «это лишь наши мнения», а за кадром – помойка. Впрочем, Вячеслав Александрович так не считал. В производстве ура-патриотичного контента он видел нечто большее, чем топорно возносить до небес едино-неделимую Россию и безапелляционно низвергать в ад пузатых США и Европу. Генеральный взял на себя миссию убедить и зрителей, и пропагандистское сообщество, что такую важную тему, как любовь к Родине, можно доносить через альтернативную сомнительную историю, а то и полузапретные, пикантные темы. Не прививать, не убеждать, а ненавязчиво преподносить через «хи-хи», «ха-ха», «да ну!» телевизионную жвачку, раскуси которую и пустую голову приятно разорвет тротиловая шашечка патриотизма.

Одно было непонятно: кому в 2013-м сдался патриотизм? И без него якобы жили неплохо. В пределах МКАДа возвышалось зеленоглазое небо, в зените которого блестела нефтегазовая плешь Франклина. На другой стороне неба, за московской дорожной аббревиатурой из четырех букв – свисало три других, и первая, самая народная – «Х»: её, то морщась, то радуясь, заглатывала без соли да под закатный черный круг остальная часть той страны. Ну а так-то каждый сидел в своем углу и ел в худшем случае макарошки с сахаром, а, может, что слаще-дороже, если МКАД впускал в кольцо. Последнее про меня.

Власть же в это время занималась собой. Впрочем, иногда верхи крепко вспоминали о народе, но чаще не в будни, а в бури: разыграется-забурлит слизь от народных масс, слишком уж солено ей – власть пряничек поднесёт, а то и начинает внушает к себе доверие через флаги-митинги-собрания. Заставляет Родину любить погружая умы в пафосную стандартную агитку.

Не всем нравился такой подход: обычному человеку жевать бы и в меру думать, детей растить, березкой и Байкалом восхищаться, так в себе взращивать молчаливого патриота, а ему – ешь достижения, гордись. Кто-то, может, и клюнет, а так-то пухнет недовольство. Заставляют. Другое дело – оставить обывателя в покое, усадить перед телевизором, а там уж славяне с бластерами и «тупые американцы», западные фаркомпании пытаются выкрасть бабушку Агафью и лишить нас секретов сибирского долголетия, в Европе русские эмигранты хотят открыть приходы, а гей-власти выделяют помещения только в бывших борделях, и многое иное странное, даже низкое, но с конечным посылом: русские – не боги, но хорошие.

- В лаптях ходить не надо, но родину желательно любить, - говорил генеральный. – Нет никакой сложной идеологии. Либо – любовь, либо – нелюбовь. Вы можете быть заняты собой, но однажды придется постараться для всех.

Помимо идеологии почти отсутствовали и деньги, что, возможно, стало причиной перевода офиса «Удара» в подмосковный Дмитров. Окруженный храмами, Вячеслав Александрович продолжал не активничать на тендерах, не пытался перехватить у федералов даже крохи. Мы находились почти в самом низу кривой пропагандисткой пирамиды. По меркам некоторых – нищие, но зато не падали вниз после ляпов, не опускались до некоторых, дюже авторитетно-авантюрных коллег. В погоне за эксклюзивом, они слишком торопили лодочника, перевозившего их через Стикс. В итоге газовый кратер в Туркмении становился местом падения Челябинского метеорита. Мы же, размеренные бомжеватые ТВ-натуры, могли и вовсе не показать видео с метеоритом, но накинуть в зрительское сопло баек о «предвестнике бури», «грядущих катаклизмах и страшных катастрофах», а потом по-отцовски успокоить: «Русские не только метеорит сдюжат. Смотри на Верховного. Он – наша опора».

Но даже если и допускали ошибки, то наш зритель редко их замечал, убеждая самого себя: «Может и не брехня про небесный Иерусалим?». Ну а шибко умные любители искать «фейлы», эти плинтусные разоблачители в очках с роговой оправой, предпочитали нашим фильмам эквадорский арт-хаус про влюбленных копрофилов. Народ они, как мне казалось, не знали и боялись.

- Кирилл Антоныч?! Это Виктор, - звоню с городского рогатому «славянину».

- Какой же вы подлец, Витенька, - шипит сокол-старый, сокол-мутный.

- Вы тоже не бабка с семками: стоим друг дружку. Хотел извиниться.

-Ну.

-Извините.

-Всё?

-Нет. Что за охранители?

- А сколько платишь-дашь?

- Пять тысяч. 

- На пять и скажу. Охранители… Крещение, блуд, жерт…

Связь обрывается: указательный палец Вячеслава Александровича лежит на телефонном рычажке. Генеральный давит прищуром. Как шефу удалось тихо подойти? Лев, считай, тигр.

- Здесь мы работаем. Дома о личном. Тебе надо научиться чувствовать движения спиной: движение людей, идей, бл…

- Не, не, не, - перебиваю генпродюсера. – Я больше так не буду.

- А ну-ка пошли.

Зашли в рюмочную. Помещение – с гостиничный номер в провинции. Дерево, морилка, зеркала, столы-стоячки. Пару мужиков с лицами Кощея Бессмертного. Чистота и жженый сахар в бутылках, забор из пивного стекла в спину наливайщицы, а в прозрачном холодильнике – бутерброды с бледной колбасой и школьной котлетой. Оливьешечка с веточкой укропа.

Вячеслав Александрович не пьет, наливает.

- Береги, Витя, ноги: они будут подкашиваться, - налил, я выпил. - От удивления, бухла, побед и поражений. – налил, я выпил. – Береги глаза: закрывай их на всё, - налил, я выпил, закусил. - Смотри чужими глазами, чувствуй движение спиной, а иногда и задницей, - налил, выпил, я сам себе налил и ему налил, выпили, закусили. - Люби Бога, делай, что хочешь, но делай, как скажу, - он налил, я выпил, я выпалил «Шаолинь на минималках» и упал.

Последнее что помню: блеск черного ботинка ну точно сорок пятого размера, идеально выглаженные брюки-дудочки, руки-ветви надевают мешок на мою голову.

Задницей чувствую: еду в микроавтобусе. Не меньше, чем вороной «Мерс». Плавно идем. Пространства – тьма. Сидуха большая, мягкая, как перина в косом домишке моего батька. Можно прилечь, и пластик за спиной, которым скован, не помешает.

Губы в скотче, и жаль, что он не односолодовый. Испугаться бы, а я радуюсь. Откройте рот – улыбнусь: жизнь началась. Такой себе её и представлял. Лучше уж так, чем назад в прошлое.

Как устроился сценаристом, понял: лучше не делать эти фильмы. Мы хоть и мелочь, но имели гордость и всегда ходили по краю. Оно, конечно, за великую страну всё, да только задевался и частный интерес. А он в отличии от Родины не всё стерпит. Вот только кому перешло дорогу моё кособокое слово – загадка-загад. Может хохлы? Один спикер так и назвал их в фильме, а я не постеснялся взять цитату: «Хохлы – нормальные ребята». Потом, правда, мы следом поставили другой синхрон: «Будет война». Да. Ты. Що.

Интересно, а что они сделают с Вячеславом Александровичем? После трех по сто – он ушел в туалет, а я вышел из себя: водка кончилась. Кричал, читал стихи кощеям, завалил стол. И посуду бил. И с оливьешечкой некрасиво получилось. А Вячеслав Александрович так и не вернулся.

Машина останавливается, слышу: «Старший лейтенант бэ-бэ-бэ! Документики ! Посмотрим салон».

Жаль: приключение только началось, а меня уже вызволяют. Вот же суки, а?

Дверь открывается, на мешок падает свет дорожного освещения. Пауза, дпсный смешок, хлопок двери, покатились.

Ну вроде не украинская диаспора выхищает. Те, наверняка, сначала поговорили бы. Це не то. Це не так. Це не звери же. А вывезли в ночь, скорее всего, органы. И это хорошо: я в безопасности. А что мешок на голове и пластиковые наручники – так то мелочи, инструкция, смешная прелюдия. Да-да! Не железные же кандалы, и не плевки в рыцарскую морду. Могло быть и хуже: запой или, знаете ли… Нет, о таком даже страшно вспоминать. Хотя и нужно.

-У! У! У-у-у-у! – филином урчу.

-Рвет? В туалет? – слышу бас.

-У, у! - Нет, конечно. Волнение перетянуло мочевой и горло – капли из меня не выйдет. Хочу поговорить.

- Останови, - слышу барабаны драм-н-баса.

Рука приподнимает мешок до носа, осторожно снимает скотч.

-Так, это, - тараторят в мой рот барабаны. – Таблетку пейте, а то вырвет.

-А вы, ам-м, - не успеваю сказать: в рот влетает овальчик, следом горлышко пластика, вода. Глоток – ушло в пузо, на губах вновь скотч.

Когда юношей работал в газете, то слышал от забористых бородатых коллег, как бандиты в девяностые похищали слишком любознательных журналистов. Убивать не убивали, но вывозили в немую русскую глухомань, забирали одежду у трясущихся писак и уезжали, а лауреаты «Золотого пера» нагишом дефилировали в город, чтобы оказаться на фото в газете конкурентов. После, эти же «пёра», марали свои имена под интервью с начальником УВД, который, смешливо поигрывая усиками, заявлял: «Бандитизма у нас нет, но вопрос держим на контроле, можете спрашивать». Но они уже не спрашивали.

И я больше не спрошу. Услышав от старика Антоныча об охранителях, я и умер и воскрес. Уйти бы от эмоций, не интересоваться, ведь быть опять проблемам, больному Парижу. А я полез: алло-алло, говори, дед! А он в бред: «Крещение. Блуд. Жертва, жерт… венность». Не, не так-то всё, дед. У тех-то «Свобода. Равенство. Террор». Ай, что теперь. Но есть и плюсы: за меня держали бы кулаки милая клыкастая мордашка и сельская харя: я, мои любовнички, получил лучшее место на заднем сиденье лупатого вороночка... 

-А ноут-то не включается, - слышно, как бас тыкается в кнопку «вкл». – Виктор, вы…

-У-у-у! - Не против, ага: смотрите эдичкин «Acer».

- Прикуриватель, не?

-Так уже, а нет.

Эх, быть бы менее жестким и сентиментальным – жил без «охренителей» этих. Сидел бы сейчас в съемной дмитровской комнатушке, попивал бы на фоне бабушкиного ковра холодный виски-джин за 500 «руп», и опуская влажные мечты о «монделях» с худыми икрами, позвал бы в гости продюсера Машку. В платье чтоб была, но не в коротком и пошлом. Слушал бы Машу, оценивал ее правильные формы, мысленно целовал бы глаза Марии. После третьего стаканчика – влюбился бы в эту ведьму без метлы, и, обложившись долгами, укатил богиню на окраину Сочи. Там бы и сняли платье. Утром ходили бы за руку тонуть в море, а потом спасать друг друга, спать в гамаках и рожать маленьких витек. Но протрезвев и выслушав похоронные мелодии, выдуваемые из дырки кошелька в пустоту моего сердца, я бы так не сделал: такси «Дмитров – Домодедово», поезжай к себе Мария. Сочи для тебя, а дыра в груди для другой женщины. Для целой парижанки. Итальянки. Русской красавицы.

- Вы, Виктор, не обижайтесь, - накатывает бас. - Дорога до Курска, но всё быстро будет. Больно не сделаем.

-У! У!

- Да-да. Курск.

Курск – это больно. Столько воспоминаний, что убеги в Дмитров, Москоу, лес, а все равно один конец: вернешься или вернут в Курск.

Я, наверно, абсолютно тупой и вижу лишь плохое. Не умел, не мог, не научился жить в радости и благости, как эти лысые бошки, глотающие рис и призывающие к духовному и физическому очищению. Они радуются прожитому солнечному дню, а я, тварь такая, лишь жрать хочу. Животное.

Боль и нищета. Боль и нищета. Так глубоки они во мне, что связали кишки в кубик Рубика. Кишки наполнялись недовольством, раздувались от монотонности дней, норовили лопнуть от ненависти к работе, жизни, к людям, себе: поднеси в этот момент дружеский огонек – быть взрыву, гибели.

Потом сценарная работа, близость к мечте, но опять что-то не то: вроде не сдавливает и не крутит, но сразу пожары в сто домов престарелых. Снаружи полыхает карман новых брюк, в котором гонорар, внутри отгораешь от выпитого и прошлого. Да, ты не нищий больше, а бедный, можешь позволить себе чуточку больше, и от этого не легче. И спасают лишь игра, ложь, рисовка.

Получив «полтинник» за очередной фильм, я, нищее курское существо, выходил на улицы Дмитрова и чувствовал себя актером. В такие моменты для меня оживало кино про алмазный черно-белый Париж: вечерние улицы тонули в теплом свете фонарей, слепили блики витрин, горящие вывески бистро улыбались в неоново-белые зубки, а красивые люди в потемках предлагали хороший алкоголь. Ну а с Эйфелевой башни, которая вырастала над дмитровскими храмами, падал свет прожектора, внося в черно-белую ленту краски, янтарные переливы, уголечек праздной жизни. Хорошей жизни, которой никогда не жил, а так хотелось, но не хватало смелости и сил быть трудолюбивым или хотя бы нечестным. И вот оно – случилось: живу. Я – живой.

И где-то там, в этой картине, ну явно про любовь и мечту, сидела в кресле из бамбука да за стеклянным столом девушка с глазами Петрушевской: в меру крашеная блондинка, чистый джин на ровных губах, соски под черной водолазкой, сигарета, красный маникюр…

До нее так и не дошел…

Резкое торможение, удар, меня отбрасывает, бьюсь головой. Матерщина в салоне – как смыв, х-х-х-х, в унитазе. «Ты какого х-х-х?! Живой?!»! «Да! Х-х-х, мужик!». «Где, х-х-х?!». «Там, х-х-х!». «Где?! Это, х-х-х-х-х, конь!». «Конь – ты! Он – мужик, х-х-х». «Виктор, как вы?». «Х-х-х-х-х-х-х!».

- В натуре конь-мужик, - Бас констатирует на раз. – Как олень на дорогу. Бок нам помял. 

- Конь, - отбивает барабан по-пионерски, выдерживает паузу. - Вызывай всех. И машину тормозни. Пусть с ним сидят. 

  Сильные руки усаживают меня на сидуху, причитают, что «все нормально». Колеса-валы крутят дальше.

Как это они так просто ко всему: сбили человека, коня, может, кентавра, – и поехали дальше. Такое холодное отношение к трагедии. А, если честно, и мне даже как-то всё равно: мужика, может, и жаль, но если он кентавр – это уже не мужик, а сюжет. Таков цинизм телевидения.

Впрочем, хочется оправдать конвоиров: моя фигура та-а-а-к-а-я важная, что нельзя задерживаться. Только вперед: сбивая оленей, коней, людей, соболей, женщин на букву «бэ». А куда везут – на казнь, может, везут, или под триумфальную арку – а ну и пусть. Вроде руки скованны и морда в липкой ленте, а человеческое отношение. А хотели бы оборвать во мне свет – шасть за угол! Хлоп по «бошке»! – и поселился Витька жить в двухметровый домик.

 Я до сегодняшнего дня каждый день умирал. С бодуна. Вот так утром приходишь в офис, девяти еще нет, мочит тебя вчерашний вечер, а Вячеслав Александрович долбиться в монитор и требует: заявки, кино нужно.

 Я садился подальше от шефа и выслушивал критику. В такие минуты хозяин продюсерского центра напоминал енота: перед глазами – текст моей заявки, под глазами – черные круги. Мгновение! И худые пальцы шефа лупили по del и enter, резюмируя: «Хрень», «Было», «Вторично». Почти все летело в урну. Генпродюсер поласкал меня: лапками, лапками по моему самолюбию.

– Так, объясни, – говорил Вячеслав Александрович. – Твоя заявка: «В крупных городах набирают популярность закрытые вечеринки «Плейлист убийцы», на которых гости танцуют под любимую музыку осужденных за резонансные убийства, а психологи читают лекции о природе насилия, гостям предлагают за деньги обезглавить курицу, выпить ее кровь, навсегда похоронить в себе страх смерти и утолить жажду убивать. Параллельно работают коучи, приучающие принимать смерть как праздник: курсы подготовки к загробной жизни». Почему это должно быть интересно?

– Две тысячи четырнадцатый станет Годом смерти во всем мире.

– С чего бы?

– Спрогнозируем. Ванга, метеорит летит, у хохлов газовый кризис – насмерть замерзли, в Африке воюют, какая-нибудь эпидемия, падающие самолеты, в общем новый экономический кризис, птичий грипп. Ну это по верхам. Мы будем использовать не только эту дичь, а математику, позовем профессора какого-нибудь МГУ, он высчитает, где, кто и сколько помрет. И высчитает он все это как-нибудь по-новому.

– На счетах.

– Ха! Не, ну по прогнозу люди будут умирать больше обычного, как бы. И теперь обычного человека, который знает, что может умереть в любой момент, волнует, не сколько он потратит денег на жизнь, а сколько отложит на смерть. Людей нужно убедить, что умирать нестрашно, а даже весело. Смерть во многих культурах – не трагедия, а новый виток жизни. Там, за гранью, что-то лучшее. Жизнь показывает: миллионы не смогут спасти от смерти. Поэтому стоит принять неизбежное, подготовить себя к неминуемому.

- Всё выдумал?

- Да.

Вячеслав Александрович с улыбкой посмотрел на меня и, не отрывая взгляда, клацнул del и enter, продолжил чтение заявок. И это уже были не мои текстовочки. А не утвердили твоё – не пишешь сценарий.

После такого тоже умирал. Нет работы – нет денег. Нет денег – фонари на ещё недавно приветливых улицах гасли, красивые люди сбрасывали маски и трико, выпячивая в твою сторону половые органы кукол Барби, а вывески баров крутили дули. Ну а девушка с глазами Петрушевской снимала водолазку перед другим мечтателем.

Вот так сняла черное, хлоп! - и накрыла город: был Париж, а стал Дмитров. На серые улицы опускались тучи, падали на окраины зеленые облезлые гаражи, заливала Дмитров «Балтика тройка», а на мне восседала не какая-нибудь девушка фитнес-тренер, а бочкообразная женщина с привкусом бывшего во рту.

«Балтики» лилось так много, что Дмитров становился морем. И море волновалось – раз! На скалах зажигалось нечто похожее на маяк. Море волновалось – два! И это не маяк, и не Эйфелева башня, а семафорил ослепляющим светом офис из дерьма и перегородок, по которому тюкались жуки в полосатых галстуках, договариваясь о продажах картона, бытовой электроники, а в идеале – гробов с бахромой внутрь.

Охтыжмать! Рифы! Мы шли на рифы! Не свернуть! Только прыжок за борт! Прыгнули и схватились руками за небо! «Православие – это модно. Это новая национальная русская идея, и сегодня в нашем фильме мы расскажем…» – «Нет, Витя, не то». – «Но!» – «Придумай другое. Леха тебя советовал, а ты не тянешь».

Удар! Все-таки удар о рифы! Щепки смешивались с брызгами слез, разрывало дерево глаз, затыкало рот и уши. Свет гас. Сие летаргический сон, а быть может, смерть. Нет, жив чудак. Чуялось: что-то шуршит. Что-то резало палец. Нет, не нож, не слова начальника или длинные ноги бывшей. Картон. Трехслойный. Гофрированный. Три!

Слева бас: что-то кротко жует за рулем. Барабаны справа и не выбить из него слов. С меня же три пота, омыта шея: все тяжелее и тяжелее дышать с мешком на голове. Они это знают.

- Виктор, вы знакомы с Алексеем? - бараны ударяет в райд – называет фамилию моего дружочка-подонка.

- У-у, - отвечаю я.

- А вы подумайте лучше.

- У! У-у!

- Думайте. Вспоминайте.

Значит не за охранителей держать ответ. Те – анархо-лево-в-задницу-фем-либералы, а Леха-дурачок – «правый». «Ты читаешь книги и кидаешь зиги», - написал про него восемь лет назад. Леха в политику не лез, больше наблюдал. Присмотрится, подметит кое-что и бац! – провокационный текст про Сталина на пятьдесят страниц. Вот и вся лехина борьба за жизненное пространство.

У охранителей всё сложнее: те, кто за свободу и равенство – тех терроризм погубил: все по клеткам сидят, макают сопли в баланду. Ну почти все сидят. «Рэволюционэры».

Я и сам в «этих» игрался. Не то, чтобы радикально, так – поднеси, юноша, слово-снаряд, мысль-идею заложи в сверстника, но чаще «флаг неси – губой тряси». Без тебя тут, «этсамое», разберемся в мироустройстве и сложных материях, студетишка-первак в приталенных штанцах.

Седые «красные» пахли пирожками, нон-стоп подписывали петиции, воззвания, обращения, а «выхлоп» - как с мертвого Ленина: всё это очень важно, но так и осталось висеть, лежать, гнить мертвым грузом.

Ушел к «синим». Чуть лучше люди: в чистых пиджак, пахли деньгами, комсомолом, лихими девяностыми, и в отличии от четырехбуквенных, имели власть, пусть не сразу, но решали проблемы. Ну и Ленина по-своему уважали, а вместе с ними и Сталина. Но и тут – смерть: недалекие сверстники замордовали. «Продался! Нет в тебе революции и вкуса к равному дележу, брат-товарищ-сват! А вообще – на их политику! Анархия!».

Как раз эти двадцатилетние стали охранителями – дикой злой массой, не отличающей Бакунина от Бунина, но желающей играться-разрушать, прикрываясь «Все мы друг другу братья и…», а фразу заверши – как совесть и наглость позволят.

Переосмысливая то время, забил в вордовском листе следующее: «Не хочу быть «шестеркой», лебезить сальным или чистым пиджакам - уж лучше сразу в «отбой». В глазах моих нет больше мужества, чистоты, а лишь щекочущий холодок и нацизмо-нарциссизм, шагающие под «Сабатон» коричневые штурмовики, увлеченные охотой за головой моего хорошего товарища. Всем своим худым телом пел миру: накормите меня! Накормите вниманием и признанием, а иначе обнажусь до костей, сорву с себя кожу и заставлю всех себя жрать. Жрать, давиться, травиться моим тухлым мясом. Избавьте себя от страданий: утолите мою жажду лени и денег. И верните мне ту девушка. Дайте хотя бы посидеть в ее бамбуковом кресле и допить с ее ног остатки джина. Или встать под её красный флаг».

- У! У-у! У-у-у-у! – кричу конвоирам.

- Всё расскажите?

- У-у! У-у! – Гадом буду!

Машина останавливается. Барабанья рука приподнимает мешок к моему носу, сдирает скотч.

- Ф-ф! Спасибо! - глотаю воздух. – За что меня? И о чем говорить?

- О чем хотите. У нас свобода слова, - говорят барабаны.

- Как-то вы со мной грубо, - обижаюсь. – Похитили.

- Театральщина. Вам такое нравится, - оправдывается бас, - Вы от нас бегали: мы вам повестки, а в Москву. Мы туда, а вы в Дмитров. Вы нас тоже поймите. Об Алексее расскажите. Пока не под запись.

Это долго про Леху. Хотя и некуда спешит: наверняка только отъехали от Тулы. Ну окей. Слушайте, господа товарищи майоры-заседатели. Слушайте, но всего вслух не скажу.

Я, как помните, грешил на алкоголь, мол, он меня поставил во всем известную непечатную позу, лишил всего, но, как позже выяснится, спиртное – лишь последствие. Грузчика из Новомосковска убил не лист картона, а его беспечность, а меня добила не осетинская водка и кабардинский коньяк, а эгоцентризм, озлобленность, инфантильность. И, конечно, театральная постановка по пьесе Лехи и последовавшая за ней интрижка. Кхе-кхе! Между нами легла в миссионерской позе великая женщина с глазами Людмилы Петрушевской: отбросила черную водолазку, закрыв тканью Эйфелеву башню, убила своей наготой и улыбкой Маяковского. О пьесы! О боги! Вносите прялку! И пистолет под сердце! Дева желает! Ну и так далее.

- Без театральщины, - грозит бас.

Ладно, ок. Немного бы стихов, но… Леха. Лешка. А-ле-ша. Мой хороший товарищ. Мужичок в тельняшке поверх твидового пиджака. Бритый крашенный блондинчик из сельского отстоя. Господь щелкнул его по мочке уха, и он услышал мертвого Вампилова. Он сигаретными окурками проткнул стекло пепельницы и налегке, выплевывая легкие, написал пьесу «Вождь». «Вождь», – кричали афиши на Таганке, а московские критики гадили в новостных лентах: «Растет новый Булгаков».

- Вот это уже ближе к теме.

Сейчас, сейчас… Лехе прочили славу, кокаиновую зависимость, место на кладбище в Переделкино, жирные купюры, приседающих на лицо блондинок-эскортниц из Одесской области да портрет Верховного (уж простите, но Леха якобы патриот) в квартире ну не меньше, чем на Арбате, окнами на памятник Окуджаве. Ваше благородие, дорогая Родина.

Но… Родина – уродина? И кому, и где родина? Все на одно