Мама

Мама

Среди лесов, унылых и заброшенных,

Мы оставляем хлеб в полях нескошенных.

Мы ждем гостей незваных и непрошенных,

Своих детей!

О.Э. Мандельштам

Кем бы вы ни были, где бы ни находились и что бы ни делали. Счастливы ли вы или полны горя, один или с кем-то, у цели, или лишь выбрали свой путь. Все мы без исключения рано или поздно, мечтаем оказаться в одном месте. Его нет на карте, но каждый знает к нему путь. Когда мы дети, этот путь, всего в пару шагов. Сделай их, протяни руки - и ты уже там. Но чем старше мы становимся, тем дорога цели все длиннее и извилистее, пока однажды не окажется, что она ведет в тупик. И пока она есть, ступайте на нее хоть иногда, пока она еще может привести вас к маминому любящему сердцу.

Часть 1. Добро пожаловать в семью.

Глава 1.

Снег большими хлопьями падал с неба. Всего за несколько часов он укрыл собой вытоптанные тропинки и утренний след от вездехода. Если бы не работники, которые отважно сражались с непогодой с помощью лопат и метел, то вечером вагон-городок казался бы заброшенным.

Те, кто не чистил снег, не остались без работы. Так, небольшая группа была задействована на площадке, где стояла техника. Пять мужчин в расстегнутых фуфайках, дыша жаром, натягивали брезент на МТЛБ*. Всего вездеходов было четыре, по одному на бригаду полевиков-сейсмологов.

Первый вездеход – «Пионер» получивший свое прозвище за то, что был самым новым из всех, уже стоял накрытый брезентом. На втором двое работников в последний (или как всегда поправляют мужчины друг друга, «крайний») раз проверяли исправность техники перед консервацией. «Пенсионер», или как еще его ласково называли в лагере «Старикашка», был самым старым вездеходом, и что удивительно, ломался меньше остальных. Третий, «Стахановец», вот уже несколько раз стараются как можно ближе поставить к первым двум. Издалека не понятно, то ли водитель уже всеми мыслями дома, то ли нарочно старается повеселить коллег, которые каждую его новую попытку встречают громким смехом:

— Петруха, да как же ты на ней полгода отработал?!

— Так я всегда с динамитом езжу, он то меня и в тонусе держит, а сейчас пустой!

— Нет, вы, ребята, как хотите, но на следующую вахту я буду требовать нового водителя! С таким точно пропадем!

И снова взрыв хохота, который словно по волнам передается по всему лагерю. И те мужики, которые сражались со снегом, и те, кто колол дрова для бани, волей-неволей подключаются к их разговору, громко крича через несколько вагонов. Даже работники склада ГСМ* подсчитывающие остатки топлива, тоже высунулись из-под навеса и с любопытством смотрят, как водитель заходит на четвертый заход и снова недостаточно близко ставит «Стахановца» к двум другим МТЛБ.

Вот уже и девушки камеральщицы, которых тоже волей не волей пришлось приобщить к борьбе со снегом, укутанные в бушлаты, в высоких валенках и с разноцветными платками на головах, перестают расчищать вертолетную площадку и, встав поплотнее друг к другу, тоже включаются в беседу.

— Эх, Петруха, если уж с такой большой техникой не можешь управлять, то к жене тебе точно нельзя возвращаться! — вот и Ольга Петровна Гуляева, начальница камерального отдела, подливает масла в огонь.

Всю эту картину, оперевшись о перила радиовагона, наблюдает бригадир Аркадий Степанович Утесов. Это он с самого утра раздал всем указания по работе. Обычно он бы приструнил бы все веселье, но сейчас и сам решил вставить свои пять копеек.

— Тогда предлагаю решить на голосовании, кто пойдет к жене Петра вместо него! Все же полгода женщина ждет!

И смех снова накрыл городок. Сам Петр высунулся из люка и старается перекричать своих коллег, но и сам не может сдержаться:

— Да я! Я… Вот я вам! — а сам вытирает слезы об бушлат.

Громко разносится этот чистый и искренний смех. Пролетая эхом над вагон-городком, он теряется где-то в лесу. Может быть, он оседает на сосновых иголках или впитывается в кору деревьев и сохраняется в них, как музыка на виниловых пластинках. А потом, спустя года, подойдет какой-нибудь человек к дереву, приложит ухо поплотнее и услышит его.

«Ну вот как из остановить этих артистов! Шутка ли, а полгода тут уж торчим. Это хорошо, что силы есть смеяться!» — с ухмылкой подумал Аркадий Степанович.

Своими мозолистыми руками он повыше поднял воротник куртки. Ему было приятно всеобщее веселье, но вышел из радиорубки совсем за другим. В нагрудном кармане у него лежала та самая пачка «Беломора». Она ничем не отличалась от других таких же, кроме одного: на ее этикетке стоял большой красный крест. Пусть многие говорят, что суеверия – чушь, да и если спросить об этом Аркадия Степановича, он, безусловно, подтвердит это. Однако вот уже которую вахту он выбирает из своего запаса нетронутую пачку папирос и ставит на ней красный крест. И лежит эта пачка где-то среди вещей, а когда попадется на глаза, то бригадир говорит:

— Рано, дружок, еще пять месяцев… еще три месяца… еще неделя… завтра!

А завтра было вчера. Сегодня ее срок. Спустя сутки, в это же время, на ту самую вертолетную площадку, что чистят девушки, приземлится вертолет. И полетят домой уставшие полевики-сейсмологи, чтобы отдохнуть от этого бескрайней тайги, от болот, комаров, паутов и змей, от однотипной еды, от тряски на МТЛБ, от бесконечных просек, взрывчатки, гальванометра и осциллографической бумаги. И самое главное – от одних и тех же лиц. 

Глядя на красный крест на сигаретной пачке, Аркадий Степанович вспоминал свою первую вахту на полгода.

«Что я тогда в конце сказал своему бригадиру? Никогда больше моей ноги не будет в этой тайге!».

А сейчас вот уже и он сам — бригадир. И это уже точно его последняя вахта. Толстые пальцы помяли папиросу и прижали в углу рта. Спичка скользнула по терке, и первая глубокая затяжка из крайней пачки наполнила легкие.

«Да. Вот и моя крайняя… Кто бы мог подумать! Ну что поделать, себя можно обмануть, а вот врачей не получится».

Как бы он ни старался, но слезы сами накатились на глаза. «Черт его дери! Я ведь и правда буду скучать по всему этому!

По вагонам, по МТЛБ, по моим товарищам и, конечно, по этому лесу…»

И тут ему пришлось прищурить глаза, чтобы точно убедиться, что ему не мерещится. Прямо на краю леса Катя и Сашка лепили снеговика. Два больших снежных шара уже стояли один на другом. Оставалось только скатать голову.

«Вот ведь! Медведь меня задери!» – бригадир «забычковал» сигарету о металлическую лестницу и, набрав побольше воздуха, сотряс холодный воздух своим громким голосом:

— Катя! А ну марш сюда!

Конечно, девочка всё услышала. Такой громкий голос, как у деда, можно было услышать даже стоя рядом с работающим вездеходом, но она даже взглядом не повела. А вот Сашка забеспокоился. Больше, чем быть задранным медведем, он боялся только бригадира.

— Может, пойдем уже, а то попадет! — умоляюще сказал он своей подруге.

— Меня зовут, а не тебя! Катай скорее…

— Мне всегда из-за тебя попадает! Каждый раз!

— Я тебе говорю, катай!

Бригадир уже уперся руками в бока. Его брови собрались в кучу, разделяясь длинной морщиной, а губы вытянулись в трубку, отчего желтые от табака усы стали щекотать нос.

— Катерина! Я тебе последний раз повторяю! Не заставляй меня идти к вам!

В вагон-городке сразу стало тихо. Женщины разбрелись по вертолетной площадке, а мужики вернулись к своим делам. Что интересно, даже Петр ювелирно припарковал вездеход, но выходить из него не спешил.

— Слышала! Полным именем тебя назвал! Ты как хочешь, а я пошел!

Сашка поднялся с земли и, спрятав красные от холода руки в карманы, засеменил мокрыми коленками в сторону лагеря. Не успел он пройти и ста метров, его обогнала Катя и натянула ему ушанку прямо на лицо.

— Трус ты, Сашка! Трус!

— А ты… — но Катя так быстро пронеслась, что он не успел придумать что-нибудь в ответ, от чего еще больше приуныл.

Девочка подбежала к деду и запиханным голосом спросила:

— Ну ты чего кричишь, дед?

Вся ее шапка была залеплена снегом, заледеневшие рукавицы, болтаясь на резинке, свисали вдоль шубки. Красные кулачки, розовые щеки и дерзкий взгляд голубых глаз. Наверное, она была единственным человеком на тысячу километров, которая ни капельки не боялась деда. Да и вообще никого. А вот Степан Аркадьевич был строг с внучкой, как ни с кем. Не знал, как воспитывать девочек, поскольку был у него только один единственный сын. Поэтому воспитывал он Катю так, как умел.

— Я тебе сколько раз говорил, чтобы вы около леса не играли…

— Много! Но сейчас то, чего боятся! С утра Мишкина бригада такой «бабах» устроила, что сейчас на много километров зверей не найти.

— Как всегда выкрутилась! Просто талант! — Тут бригадир заметил, как Сашка медленно шел в сторону столовой. — Александр, подойди-ка сюда!

— Да он тут ни при чем! Это всё я! — с жаром сказала Катя.

Мальчик уже стоял рядом, с шумом втягивая сопли обратно в нос и боясь поднять глаза. Было странно, но нравился бригадиру этот мальчишка. Был он точной копией отца, с которым более десяти лет бригадир работал бок о бок. Да и мать Саши была поварихой уже который год. Странно, прошло уже почти семь лет, а Степан Аркадьевич до сих пор винил себя в смерти отца мальчика и, наверное, поэтому против своей воли был с ним более мягким, чем с внучкой.

— Я и не сомневался, что ты была инициатором. Да вот Сашка, как всегда, тебя послушал! 

— А кому его надо слушать? Нас-то тут два ребенка на весь вагон-городок. Ему что, с Жучкой и Рексом время проводить?

— В этом-то ты права. Вот только надо же свою голову на плечах иметь. А он всегда тебя слушается. Надо и свое мнение уметь отстаивать. Вот вспомни тот случай, что в августе был. Как вы ягоды пошли в лес собирать, чтобы варенье для всех сварить. Заблудились, а мы вас потом с собаками искали. Было или нет?

— Было. Ну что! — Замерзшие кулачки девочки стали метаться туда-сюда, а заснеженные валенки стали притоптывать на деда, как на шелудивого кота, которого хочется отогнать. — Мы благородное дело хотели сделать. А ты нам это теперь до конца жизни будешь вспоминать!

— Конечно буду! Буду! Потому что умереть вы тогда могли. Как не страшно вам вдвоем в лес ходить, не пойму?

— А мне с Сашкой никогда не страшно! Он всегда меня защитит!

Мальчик поднял удивленные глаза и посмотрел сначала на подругу, а потом на бригадира. Аркадий Степанович не смог сдержать улыбки, глядя на то, как лицо его внучки стало красным от смущения. Было понятно, что в порыве злости она сболтнула лишнее, но правдивое.

— В Сашке я никогда не сомневаюсь, — Бригадир потрепал шапку мальчика. — Он парень хоть куда. Но у леса вам делать нечего!

— Ну, деда… Нам осталось только голова. У нас даже морковка для носа есть!

— Морковка?

— Да! Сашка, покажи!

Мальчик достал из кармана длинную оранжевую морковку.

— Вот. Мама дала, — сказал он едва слышно.

— Эх… Раз уж и морковка есть. Давай ее сюда!

Мальчик удивился, что в руке бригадира морковка перестала казаться ему большой.

— Ну и… Пойдем доделаем снеговика. Дед, ты только представь, бригада Мишки возвращается, а их у леса снеговик встречает. Ну разве не здорово, а? Хоть немного новогоднего настроения!

— Во-первых, не Мишка, а товарищ Синицын… Или дядя Миша хотя бы. Во-вторых, на вас двоих страшно смотреть. Дрожите, как цуцики. Вон уже все руки красные. Быстро идите в столовую! Пусть Сашина мама вас горячим чаем напоит. Как раз поможете ей к празднику подготовиться.

Мальчик сразу обрадовался и уже начал идти в сторону столовой, счастливый, что, наконец, его закончили ругать. А вот Катя все не унималась.

— А как же снеговик, дед?

— Иди и не переживай. Я сам его доделаю.

— Правда? — девочка прямо припрыгнула от радости. — Честно-честно?

— Когда я тебе врал? — Бригадир достал из-под лестницы старое дырявое ведро, что валялось под вагоном, ожидая своего часа. — Смотри, вот и шапка нашлась!

— Как здорово! Сашка, гляди, какая шапка будет у нашего снеговика.

— Ого! — Мальчик был слегка растерян. С одной стороны, ему тоже хотелось радоваться, что снеговика все-таки доделают. С другой — мальчик все еще боялся, что его снова начнут ругать. А ведь было за что. Морковка, которую держал сейчас бригадир, была ворованная.

— Всё! Быстро в столовую. А я пошел вашего снеговика достраивать.

Катя посмотрела на деда глазами, полными любви. Она даже хотела сказать эти три слова вслух, но не решилась. Раньше она часто их говорила, но сейчас уже нет. Странная перемена произошла в ней за эти полгода. Она словно застряла между двумя состояниями. Вроде бы она все еще шкодничала, как ребенок, а с другой — уже говорила и вела себя как взрослая девушка.

«Все моя вина. Рано приходится ей взрослеть. Всего семь лет, а спорит со мной покруче, чем любая кухарка! Да, как ни старайся, дед маму и папу не заменит».

Закинув морковку в ведро, бригадир побрел на север, в сторону леса, внутрь которого, словно рельсы, уходила просека. Примерно через полчаса в ней покажутся два огонька. Они будут прыгать и вилять, но все же медленно приближаться к вагон-городку, сопровождаемые гулом дизельного двигателя и металлическим шуршанием гусениц.

«И ведь правда, удивятся же ребята снеговику, который первым встретит их с поездки. Лишь бы совсем поздно не приехали, а то темнеть стало уж больно рано».

Едва заметно бригадир бросил взгляд на городок. Многие из его подопечных оборвали свои дела и смотрели на то, как Аркадий Степанович удаляется в сторону снеговика.

«Да и пусть смотрят! Что уж скрывать, старею… Как ни крути, годы берут свое. Нет во мне уже того стержня, что был. А как ему быть, если моя «голубоглазка» из меня нити вьёт? А я-то, старый дурак, и не против! Эх, сынок, рано вы нас покинули…»

Рядом с двумя стоящими друг на друге снежными шарами лежал более мелкий.

«Да уж, маловат… Надо было чуть позже их окликнуть. Теперь самому придется докатать».

Засучив рукава, Аркадий Степанович стал медленно, но верно увеличивать размер снежного шара.

«Небось весь лагерь со смеху умирает. Да и пускай! В последний день можно и дурака повалять! Вот сколько я уже снеговика не строил? Я уже и не помню».

Когда снежный шар достиг нужных размеров, бригадир взял его в мощный захват и водрузил на верх снежной пирамиды.

«Так-то лучше! А помнят-то руки…»

Воткнутая морковка красовалась на месте носа, а ведро заняло место шапки. Оставалось только решить вопрос с руками, глазами и ртом.

Подойдя к ближайшему кедру высотой не меньше двадцати пяти метров, Аркадий Степанович достал охотничий нож, что всегда висел у него на ремне, и стал потихоньку ковырять кору.

«Прости, старичок, возьму немного у тебя… На дело, сам понимаешь».

Небольшие ветки были воткнуты вместо рук, а кора прекрасно изображала удивленный взгляд и натянутую улыбку.

Удовлетворенный своей работой, бригадир оперся о тот самый кедр, с которого срезал кору.

— Ну как тебе, старина? Похож на снеговика из сказки? — вопрос остался проигнорированным деревом. Вторая папироса из пачки, отмеченной крестом, уже дымилась в озябших пальцах.

Стоя на краю серной части лесного массива, весь поселок был виден как на ладони. Словно муравьи, сейсмологи бригады №5 мельтешили между вагончиками. Чуть за ними, ближе к реке, был виден пар от бензиновых генераторов, что питали весь поселок.

— Кто бы что ни говорил, старина, а я буду скучать по всему этому! Сколько раз я все ждал, когда уж, наконец, будет моя последняя вахта… А вот она наступила, и как-то странно. Большую часть своей жизни провел рядом с лесом. Мне вы ближе, чем всё, что ждет меня на пенсии.

Удивительно, но слезы текли по морщинистому лицу и тихо падали на снег.

— Вот видишь, расклеился я совсем. Сентиментальный старик, что говорит с кедром… А всё потому, что нет у меня никого ближе вас. Только внучка. А перед ней я не могу быть слабым… Хоть и уже устал быть сильным. Но сейчас ей как никогда необходимо сильное плечо. Она и так натерпелась за последний год.

И снова эти страшные воспоминания постарались пробудиться в его голове. Два открытых гроба. Маленькая Катя держит его за руку. Тогда ему казалось, это он поддерживает внучку, но было все наоборот. И снова он видит, как его сына и невестку медленно опускают в могилу. И снег. Точно такой же, как и сегодня.

— Нет, всё… Хватит. Сегодня же праздник как-никак! Хотя, честно сказать, вылазка оказалась неудачной. На всех гектарах ископаемых кот наплакал. Ну ты-то и рад, здоровяк. Будешь и дальше расти и снабжать шишками белок и кедровок. Я не виню тебя. Но ведь знаешь… Всегда хочется найти золотую жилу! Чтобы потом целое месторождение открыли. Чтобы к государственной награде представили и всё такое… Ну что поделать! Ведь не каждый же раз лопате в клад попадать. Да и сейчас это не самое главное. Всего пять дней осталось. Сейчас главное — елку успеть купить и нарядить. Так и представляю, как Катя елку украшает. Надо сделать так, чтобы этот Новый год был для нее особенный, а то прошлый…

На часах было без пятнадцати три. Можно было еще поболтать.

— А знаешь, куплю-ка я домик в деревне. Недалеко от города, но так, чтобы лес был рядом. Лес и речка… Или озерцо какое-нибудь на худой конец. Ну и школа, конечно же, должна быть, чтобы Катя в нее ходила. Пора ей уже. Всегда представляю, как пойдет ей пионерский галстук. А я буду ее провожать и встречать… Может, огород какой-никакой разведу… Хотя никогда не был сторонником земледелия, но кто знает… Надо же будет как-то время коротать.

Затушив папиросу об кору, Аркадий Степанович стер рукой остатки пепла и, подняв голову вверх, где столетние ветви медленно качались от ветра, сказал:

— Ну, мне пора, старина. Надо крайний раз выйти на связь, чтобы знать, во сколько вертолет прилетит. Ты главное, не забывай меня. Я-то уж точно тебя никогда не забуду. Ну… Бывай, старина.

И пошел бригадир, как он думал, в сторону радиорубки, но в глубине души знал, что в сторону заслуженной пенсии.

Глава 2.

— Прием! Прием! Бригада №5 на связи! Прием!

В ответ только шум помех. Аркадий Степанович снова взглянул на часы. Вот уже как десять минут он говорит в пустоту.

«Никогда раньше ничего подобного не было. Всегда вовремя выходили на связь… Может быть, Катя с Сашей снова частоту поменяли. Было уже и такое».

Но частота была нужная.

— Прием! Прием! Бригада №5 на связи!

А сердце все увеличивало и увеличивало пульс. Спину прошиб пот. И так душно стало в вагончике, что захотелось настежь открыть окно.

— Прием! Прием! Бригада №5 на связи! — Бригадир заметил, как его голос немного дрожит.

— Прием! Сейсмоцентр на связи!

И словно камень с души.

— Ну наконец-то! Аркадий Степанович на связи. Я уж думал, пропали все там или как! Или вы все там уже к Новому году готовитесь? Ну ладно, я быстро! Во сколько завтра вертолет ожидать. Прием!

— …

— Меня слышно! Прием! Сейсмоцентр! Вы тут? Прием!

— Слышно! Прием! 

— Ну так что? Что насчет вертолета? Или нам тут Новый год встречать? — последняя фраза должна была прозвучать иронично, но вышла устрашающей.

И снова тишина на том конце провода.

— Сейсмоцентр! Прием!

— Да! Прием… — Дальнейшая фраза была приглушенной и явно предназначалась не Аркадию Степановичу, а кому-то, кто был рядом с радистом. — Как я ему скажу? … Так возьмите и скажите, я не могу…

Рука, державшая микрофон, стала дрожать. Свободной рукой бригадир нащупал в кармане корвалол и засунул одну таблетку под язык. Послышался шум из динамиков, и уже чей-то знакомый голос сказал:

— Сейсмоцентр на связи! Прием!

— Прием! Это бригада №5. Я бригадир Аркадий Степанович! Что у вас там происходит? Прием!

— Аркадий, это Федор Вячеславович, начальник управления сейсморазведки! Прием!

Федора бригадир знал хорошо. По молодости ни в одну командировку вместе скатались. Но голос его был не таким, как всегда. Он был невероятно измученный, усталый и потерял ту твердость, какую привык слышать в нем Аркадий Степанович.

«Да что ж там, в конце концов…»

— Федя! Скажи, что у вас там происходит… Когда нам ждать вертолет? Прием!

— Здравствуй, Аркаша! Послушай меня, пожалуйста, сейчас очень внимательно. Вчера вечером президент сложил свои полномочия. А сегодня государство, которое мы знали как СССР, перестало существовать. Завтра наше здание выставляют на торги. Вся техника уже распродана, все специалисты бегут.

— …

— Аркадий, я скажу, как есть. Вас просто некому забрать. Я прикладывал все силы, но фирма, что занималась перевозками, обанкротилась. Я три дня пытался выбить вам вертолет, но ничего не вышло. Все напуганы. Никто не знает, что будет завтра. Все рушится, и никто не знает почему…

— …

Стены вагона стали сжиматься. Перед глазами все плыло. Ватные ноги не слушались, но все же довели громоздкое тело до окна. Открыв, бригадир взял в охапку снег и стал растирать им лицо, то ли для того, чтобы прийти в себя, то ли в надежде проснуться.

— Аркадий! Прием! Тут здесь!

«Здесь… Конечно, здесь! И, похоже, навсегда останусь тут…»

— Да, Федя! Прием! Что нам делать?

— На это у меня нет ответа.

— …

— Сам не верю, что говорю это, но выходит так, что вас просто бросили. Прости…

— Со мной тут моя внучка, Федя, — шепотом сказал бригадир.

— Я знаю. Но ничего не могу поделать. Мне пора, Аркадий. Еще раз прости! Конец связи!

Растаявший снег медленно стекал прямо на стол. Ветер, врывающийся в открытое окно, сдувал листы бумаг на пол. Микрофон медленно болтался на шнуре, едва не доставая пола. Бригадир осмотрел радио-вагон таким взглядом, словно оказался в нем впервые. Хотелось сразу всего: рыдать, смеяться, кричать, не шевелиться и бежать со всех ног. Но самое большое хотелось молить. Молить, чтобы все это было лишь шуткой. Не смешной, предновогодней шуткой. Молить, чтобы рация сейчас снова ожила и с другого конца сказали, что вертолет прилетит завтра и заберет всех. Пусть даже не всех, пусть только Катеньку.

Да. Хотелось умолять. Но кого?

Аркадий Степанович твердым шагом направился к шкафу с документами. Он вырвал первый ящик и высыпал все содержимое на пол.

«Не здесь!»

Содержимое второго ящика отправилось следом. Он разгребал содержимое ногами. Ничего. Третий ящик полетел в сторону.

«Наконец-то!»

Он поднял с пола небольшой кошелек с красной звездой на обложке. Открыв маленький карман, то, что он искал, само прыгнуло к нему в руку.

Словно заворожённый, он смотрел на маленький крестик. Золотой церковный крестик, когда-то он принадлежал его матери. Всего пять минут назад это была всего лишь память о ней. Память, к которой он возвращался один-два раза в год, когда по ошибке залез не в то отделение кошелька. Но сейчас в трясущейся руке он держал то, на что можно было молиться.

«Боже… Умоляю, помоги мне, Боже… Помоги нам всем».

Рука медленно поднесла крестик к губам. И крупные слезы потекли по лицу, которое всего за последние несколько минут превратилось из мужского в старческое. 

А в открытое окно влетел шум четвертого приближающегося
вездехода.

 

Глава 3.

Четвертый по счету вездеход, он же «Проныра», быстро приближался к поселку, оставляя за собой стену снега. Рядом с ним, с высунутыми языками, гребя могучими лапами сугробы, бежали две лайки. Как только они увидели стоящих на вертолетной площадке девушек, их уши прижались, тело вытянулось, и они, как две стрелы, рванули к ним навстречу, ожидая ласк и
угощений.

А сидя на крыше вездехода, придерживая рукой ушанку, которая так и норовила слететь, сидел Мишка. 

Свободной рукой он махал всем, кого видел, и что-то кричал, но из-за шума мотора невозможно было разобрать ни единой фразы. Весь лагерь медленно потянулся навстречу приближающемуся вездеходу.

МТЛБ остановилась рядом с радио-вагоном. Как только
двигатель заглох, Мишка забрался на крышу вездехода и закричал:

— Товарищи! Друзья, скорее все сюда! У меня для вас самое настоящее новогоднее чудо!

Юноша был самым молодым из группы сейсмологов. Это была его первая командировка, и, честно сказать, Аркадий Степанович не хотел его брать, особенно в зиму.

«Молодые плохо переносят зимнюю тайгу. Их надо сначала летом закалить. Да и больно рожей он вышел. Такой всю дисциплину подорвать может».

И бригадир был прав, Мишка был первый красавец на деревне. Большие карие глаза, густые черные волосы, тонкие, почти женские черты лица. Уж больно сильно выделялся он на фоне остальных мужиков. Было в нем что-то магическое и притягательное.

«Ему бы не по тайге бегать, а по телевизору маячить».

Но Мишка все-таки попал в бригаду №5. Первое время он был слегка потерянный. Все пытался успеть везде и сразу: и технику подготовить, и гальванометр настроить, и девушкам в камералке помочь. Уж очень ему хотелось быть полезным.
Разрывался, от чего ничего не успевал.

Вот только первый же выезд показал, что не только за милое личико его можно было уважать. Пусть он был меньше всех остальных мужчин, но в работе ничуть им не уступал. Просеки выпиливал наравне со всеми, шнеки таскал и не жаловался, с аммонитными шашками обращался бережно. И было у него то, отчего каждая бригада хотела его себе в команду. Сколько бы раз он ни ездил в тайгу, никто и ничего плохого не случалось. Пока одни вытаскивали застрявший в болоте МТЛБ, а другие пытались починить гальванометр, бригада Миши спокойно выполняла объемы гектар за гектаром.

— Словно заговоренный! — говорили о нем.

Но что больше всего радовало товарищей, так это то, что Мишка был весельчак. Всё, что ни делал, всё было с шутками да прибаутками. Как бы ни было тяжело, а на лице у него улыбка, в глазах огонь.

А по вечерам только ради него весь лагерь собирался у костра. Гитара в его руках не смолкала до самой ночи. Казалось, что он знает все песни на свете и мог петь их без остановки.

Все видели, как на него засматривались девушки. Да и он всегда был с ними мил и обходителен, но черту никогда не пересекал. А чем он окончательно завоевал расположение бригадира, так это тем, что любое свободное время проводил с Сашей и Катей. Всё, чего бы они ни придумали — прятки, салки, поход за грибами и ягодами, и в снежки, и строить ледяной форт — во все детские забавы Мишка нырял с головой.

Вот именно поэтому весь лагерь с улыбками на лицах спешил на зов юноши. А он стоял на МТЛБ, словно Ленин на броневике. Шапка набекрень, черные волосы все в снегу, лицо перепачкано, но улыбка горит ярче, чем когда-либо.

— Что я вам сейчас расскажу, вы в жизни не поверите! Я знаю, что командировка у нас выдалась не из самых удачных. Сколько мы уже гектар просканировали, а ископаемых…

— С гулькин нос! — кто-то выкрикнул из толпы, вызвав так и назревавший смех.

На всеобщий шум вышел бригадир на крыльцо вагончика. Он видел, как Мишка, стоя на вездеходе, толкает речь и как остальные работники, ловя каждое его слово, радостно смеются. Но, глядя на все это, Аркадий Степанович не испытывал радости. Едкая боль щемила его больное сердце. Разум говорил ему, что сейчас, пока все в сборе, самое время все рассказать, но сердце, которое уже устало быть сильным, было против.

«Дай им последний раз посмеяться всласть. Дай им возможность разделить эту радость друг с другом. Потому что когда ты им все расскажешь, так уже не будет никогда».

Вот уже и отогревшиеся Сашка и Катя прибежали со столовой. Протиснувшись в первый ряд, они еще не понимали, о чем говорит Мишка, но уже громко звенел их детский смех. И Жучка с Рексом уже виляли хвостами рядом со всеми в надежде, что кто-нибудь даст им лакомство.

А Мишка уже снова залез на самый верх вездехода:

— И правда! Правда! Результаты сейсморазведки были, мягко говоря, удручающие… Да, мы прочесали почти весь наш квадрат и ничего. Кто-то скажет: ничего, это тоже результат. Как говорит наш бригадир, лопата не каждый раз в клад попадает. Верно! Но вот хоть убей, что-то не давало мне покоя. Зудит и зудит где-то внутри, и всё тут…

— Так это глисты! — выкрикнул кто-то из толпы, а Мишка только этого и ждал.

Сам он был настолько возбужден, что взбирался на самую крышу вездехода, то, стоя на самом краю, низко наклонялся к зрителям и говорил едва слышно. И всё это сопровождалось размашистыми движениями рук и ног. Его шапка то взмывала вверх, то падала под ноги, а потом снова оказывалась на голове. Актер выступал перед зрителями.

— А может, и глисты! Не знаю! Называйте, как хотите, хоть глистами, хоть «шестым чувством», хоть «чуйкой» — всё одно. Но я решил пойти наперекор плану и запилиться еще севернее. Да, я ослушался бригадира и хоть сейчас готов понести наказание… Но дайте показать результат! А потом хоть четвертуйте, хоть съешьте меня живьем…

— Да кто тебя, глистатого, есть-то будет!

И пока все снова смеялись, Мишка нырнул в люк и достал из него осцилографитную бумагу. Сев на самый край, он свесил ноги и протянул результаты исследований ведущей камеральщице в бригаде. Развернув бумагу, она с трудом смогла отвести взгляд от горящих глаз юноши и посмотреть отчет.

— Ну что скажет штаб? — подмигивая всем остальным, спросил Мишка.

А Ольга пробегала по данным все дальше, а глаза ее становились все шире и шире.

— Не верю… — тихо сказала она.

— Ольга! Дай нам то взглянуть, — остальные девушки вырвали из ее рук бумагу, а Ольга так и осталась стоять с безумными глазами.

— Да это же… Золотая жила!

— Что, что? Скажите-ка погромче, девушки!

— Есть! Есть ископаемые! Нашли! Нашли! — Ольга выхватила отчет и, подняв его над головой, стала им размахивать.

Троекратное «УРА!», восторженные крики, объятья. Как можно описать радость от того, на что тратишь больше полугода своей жизни, и когда уже кажется, что всё напрасно, происходит настоящее чудо.

Только Аркадий Степанович пустыми глазами смотрел на всю эту картину. Во время общей эйфории никто и не заметил его, одиноко стоящего на крыльце вагончика. Никто, кроме Максима Викторовича.

Пока Мишка толкал речь, он потихоньку вытаскивал из вездехода всякое барахло. За время дороги обратно в лагерь он уже наслушался об удивительной находке. Весь график на осцилографитной бумаге Мишка разжевал ему уже ни один раз. Поэтому он не стал слушать его снова и решил просто заняться делом.

Максим Викторович Буденный был самым старым сейсмологом не только в бригаде, но и во всем институте. В молодости он был руководителем бригады, в которой учился Аркадий Степанович. Можно сказать, что это он его всему и научил. Но то было в молодости, а сейчас он был, как говорили у него за спиной, «обузой». Не было в нем уже столько строгости, чт