Прошлое воскресенье в Переделкино на Фестивале Дачи

Прочитала анонс и так это было заманчиво, что ноги сами понесли туда, куда бешеной кобыле добраться не крюк: в прошлое воскресенье в Переделкино на фестиваль дачи или проводы лета. Как я добиралась, это отдельный квест, но начать хочется с главного. С того, ради чего, собственно, я ехала. Я ехала на беседу писателя-историка, философа и ученого-астронома. В анонсе фестиваля было написано так:

«О совершенно относительном времени»

Два дня мы будем говорить об относительности времени на даче. Но время вообще относительно — об этом знает каждый, для этого не надо быть писателем, философом и астрономом. О субъективности наших ощущений совершенно линейного (вроде бы) объективного физического процесса мы и поговорим. Без человека ведь и времени никакого нет!

Леонид Юзефович, писатель.
Алексей Лызлов, философ.
Владимир Королёв, астроном.

Если вы думаете, что я запомнила все, что ниже, и воспроизвела по памяти, то, конечно, нет. Это расшифровка и редактура моей диктофонной записи разговора. Но когда я там сидела и слушала, я понимала, что это ужасно интересно, и что мне хочется оставить эту беседу как бы в буквах, иначе все унесется ветром в голове. Немного укачало начало от философа, но философы в целом именно так и разговаривают, и над этим тоже интересно подумать. Порадовало выступление физика, Владимира Королева, так занимательно и понятно он рассказывал. Ну и отдельное удовольствие слушать истории Леонида Абрамовича, если вам хватит пятничного терпения и времени дочитать до последней трети текста, думаю, вы со мной согласитесь.

Алексей Лызлов, Владимир Королев, Леонид Юзефович

Ведущий:
В этом Фестивале дачи нам хотелось поговорить о нескольких вещах, которые связаны с дачей нашего понимания — это время, память и фантазия, и все мероприятия так или иначе были этому посвящены. Вот сейчас, можно сказать, уже отчетная встреча. Я очень благодарен нашим друзьям, нашим гостям, которые согласились побеседовать.

Алексей Лызлов, философ:
О времени можно говорить как минимум в двух смыслах. Мы можем говорить о времени как о том, что мы способны измерять с помощью часов, как о некотором потоке событий, в котором мы присутствуем.
И мы можем говорить о времени, как о самом способе нашего существования, ведь мы являемся временными существами. Мы есть в том, что мы можем назвать настоящим. И мы можем быть в этом настоящем очень по-разному. Мы можем быть захвачены какими-то событиями настолько, что словно забываем в этом себя. Или захвачены нашим будущим, в которое мы устремлены, или прошлым, о котором вспоминаем.
И можем применить время словно бы от себя, словно бы из того настоящего, которое есть мы сами. Тогда прошлое уже становится не столько тем, что нас определяет, как наш опыт, как наше знание, умение, сколько горизонтом открытых возможностей. А будущее становится открытой, постоянно разведываемой нами возможной перспективой.

Вот когда мы, например, творим, когда пытаемся создать что-то совершенно новое, мы пытаемся понять, какое слово здесь должно быть. Если мы рисуем, какая линия должна пройти, каким должен быть цвет. И мы не имеем готового ответа. Мы обращаемся к тому, что знаем, что имеем в нашем опыте, воспоминаниях — не как к тому, что даст нам готовый ключ, а как к открытой палитре возможностей, которые у нас есть. И по-новому эти возможности открываем. Может, мы что-то даже не замечаем в таком ключе, так как вдруг обнаруживаем в этом мощном поиске. И наше будущее — это не что-то, что уже определено в поставленной цели, а что-то такое, в чем мы ищем, каким будет это произведение. Мы пытаемся это будущее тоже расслышать, как возможное будущее, в которое мы движемся. И тогда время это не что-то такое, в чем мы есть, это не поток, который несет нас. Это самое наше существование.

Когда мы так творчески ищем, мы не теряем причастность к событийной жизни, к которой принадлежим. Мы не теряем свое настоящее как настоящее историческое. Мы находимся в таком-то времени и в таком-то месте. И мы не выпадаем в некоторое внеместное и вневременное существование, в котором есть вот это голое настоящее. В этом смысле, даже если мы временим от себя, мы присутствуем в объемлющем нас времени, как времени, в общем-то, интерсубъективном, как времени не только нашей жизни, но жизни людей, с которыми мы связаны, связанные более близкими связями, семья, родные, и более такими далекими связями, города, страны, человечества. Так или иначе, мы во времени остаёмся. И вот мне кажется, это очень важно понимать.

Время по-разному акцентировано для меня лично в жизни дома и жизни на даче. Дача, она во Владимирской области, это обычно для меня время отпуска, время предоставленное мне самому. На даче я словно бы действительно прихожу к себе. Вот как есть выражение прийти к себе, то здесь оно практически буквально работает, я как раз-таки возвращаюсь к возможности остановки, выпадения из втянутости в рутину и возвращения к тому времени, которое так вот промедлительно как бы разворачивается от меня. И эта возможность переживается мной, как возможность встать, остановиться в себе.

Возможность идти по земле безграничной, необъятной, под живым огромным небом, дышать воздухом, видеть окружающий мир. Это распахнутое восприятие, которое разворачивается навстречу той красоте, которая меня на даче окружает. И в то же время, что интересно, вот вовлеченность тоже присутствует, но она проявляется скорее как вовлеченность в выдающуюся историю той земли, которой принадлежит дача, Владимирской земли. Почему-то я начинаю очень чувствовать эту землю — вот эти сосновые леса, реки небольшие, извилистые, с песчаными берегами. И из этой земли вырастает какое-то соприкосновение, понимание и этого места, и возможности прикоснуться к той истории, которая здесь была. Мы в часе езды от Владимира, когда попадаешь в этот город, начинаешь дышать буквально этой историей. Вот это попадание в толщу исторического для меня наиболее явственно совершается как раз из этой остановки и выпадения из втянутости в повседневные мои дела. Открывается вовлеченность во что-то гораздо большее, объемное, наполненное более далекими горизонтами, которые становятся очень и очень очень близким, очень непосредственно проживаемыми.

Владимир Королев, физик, астроном:
Про время... Смотрите, сейчас я скажу вот это словосочетание «относительность времени», и мне нужно будет его разобрать на две части: относительность и время.

В тот момент, когда мы с вами говорим слово «относительность», в нашем восприятии возникает второй наблюдатель. Мы должны сравнить себя с этим вторым наблюдателем. Вот, например, вы могли бы сказать, что я сижу справа относительно вас, а вы могли бы сказать, что я слева. И вот получается, что у нас есть две точки зрения, которые говорят о том, что положение моё в пространстве, оно относительно — относительно того самого наблюдателя.
Со временем история гораздо интереснее, потому что здесь надо начать с того, как мы вообще проживаем время, как мы воспринимаем время. Можно сказать, это скорее философия, но мы воспринимаем время как последовательность событий. Смена фаз Луны, дня и ночи, удары сердца. И даже можно сказать, что открытие-закрытие ионных каналов у нас в нейронах мозга, это тоже такие маленькие отсчеты для времени.
Если бы меня кто-то припер к стенке и спросил, что же такое время, я бы ответил, ссылаясь на Эйнштейна, что время — это то, что показывают часы. Мне очень нравится такое определение.

Но если мы говорим про относительность времени, то я могу сейчас встать и начать ходить с микрофоном (встает и прохаживается) Относительно меня вот этот микрофон неподвижен, а относительно вас он двигается, потому что я двигаюсь относительно вас. Получается, что у нас возникает относительное движение. Соответственно, вот это относительное движение позволяет нам говорить о том, что если у нас есть два объекта, которые движутся к друг другу, то их скорости мы можем складывать между собой, чтобы понять, с какой скоростью они сближаются.

Все это было прекрасно до момента, когда люди начали задумываться о том, что такое свет. И оказалось, что свет — это такая субстанция, так называемая волна, которая двигается с постоянной скоростью вне зависимости от того, лежите вы относительно луча света или стоите. Тут возникает вот такая проблемка: если скорость света должна быть везде величиной постоянной, и у вас есть свет, идущий справа, и свет, идущий слева, то вы не можете сказать, что эти два луча света сближаются со скоростью две скорости света. Потому что если вы мысленно сядете на один из этих лучей света, то вам наивная логика должна говорить о том, что они сближаются со скоростью в два раза больше, чем скорость света. И вот это оказалось совершенно невозможным с точки зрения того, как работает электричество. Ну и, собственно, здесь и возникает относительность времени, как способ решить загадку о том, как сделать так, чтобы скорость движения света было одинаковой, вне зависимости от того, стоите вы или бежите.

Для этого Эйнштейну пришлось совершить такой вертикальный шаг и объединить течение времени и пространство в единое пространство-время. И для того, чтобы включить вот эту эмпатию и понять, как два разных наблюдателя видят течение процесса, пришлось затрагивать не только положение этих наблюдателей, скорости того, что они наблюдают, но и время, которое идёт у них на часах. Ну и вкратце оказывается, что если вы и ещё второй наблюдатель смотрите друг на друга и пытаетесь относительно друг друга определять скорости, то если наблюдатель к вам двигается с какой-то большой скоростью, то вы должны представить себе, что время, которое он видит на часах, оно тикает медленнее, чем ваше время. Вот так вот работает относительность течения времени. Она проявляется, например, вот в чем.

Есть такие частички, они называются мюоны.
Это частицы, у которых время течет неправильно, скажем так. Им приходится очень торопиться, потому что их период полураспада, их время жизни всего-навсего полторы микросекунды, полторы миллионных долей в секунду. Оказалось, что эти мюоны, они рождаются не только в каких-нибудь экспериментах физических, но и из-за того, что наша атмосфера компартирует космические лучи, создавая широкие атмосферные ливни — каскады вторичных частиц. И эти мюоны рождаются в нашей атмосфере на высоте десятков километров. Каким-то чудом они умудряются долететь до Земли, причем в таких количествах, что вот сейчас через мою ладонь прилетает в секунду три миона. Они преодолевают десятки километров, в то время как должны преодолевать, в лучшем случае с 50% вероятностью полкилометра. Это одно из самых явных проявлений того, что у этих мюонов, когда они очень-очень торопятся, у них часы двигаются медленнее, чем у нас. Иначе они бы до нас не долетали.

Второй аспект, который возникает с точки зрения физики относительности времени, возникает вместе с общей теорией относительности, которая решает немножечко другой вопрос. Вопрос в том, как ввести гравитацию, то есть то, что Земля притягивает нас, и Луну, и Плутон, и Альфу Центавра, и какой другой объект вы не возьмёте во Вселенной, они все притягиваются к Земле. Дело в том, что гравитация устроена каким-то таким странным образом, что она действует моментально. И в этом возникает проблема. Для того, чтобы эту проблему устранить, современная физическая теория говорит, что гравитация — это не какое-то взаимодействие между телами, а просто сложный ландшафт, на которой мы натягиваем сетку пространства-времени. И из-за того, что этот ландшафт сложный, эта сетка где-то немножко уплотняется, где-то расширяется, и в конечном итоге оказывается, что чем ближе к массивному телу, тем оно сильнее замедляет время. Если бы вы взяли часы, положили их у подножия горы Эверест и на вершине горы Эверест в момент, когда Земля только возникла 4, 5 млрд лет назад, то сейчас эти часы отличались бы примерно на 30 часов. Из-за того, что на часах, которые лежат у подножия, время идет медленнее, чем на часах, которые лежат у вершины.

А сейчас мы перестанем говорить про физику и обратимся к биологии. Обратимся внутрь себя. Давайте проведем эксперимент, вы углубитесь в молчание, а я буду отсчитывать время. (пауза в 15 секунд)

Дело в том, что наш мозг воспринимает время очень интересным образом. Во-первых, надо сказать, что не существует одной единой конкретной теории, в которой мы 100% понимаем, какая клетка нашего мозга за что отвечает, в том числе, какая за течение времени. Но, в общем это звучит так. У нас в мозгу есть некоторая часть мозга, которая работает как генератор. Другая часть мозга работает как накопитель. Генератор посылает импульсы в накопитель, накопитель считает эти импульсы. И нашему мозгу кажется, что промежутки времени похожи, если за эти промежутки времени находилось одинаковое количество импульсов. Но наш генератор — это ненадежные часы. Если мы видим много стимулов вокруг себя, то в этот накопитель прилетает много импульсов. А если стимулов становится мало, то импульсов становится меньше, и время начинает растягиваться.

Есть очень много способов, которые могут повлиять на вот этот генератор. Ну, например, если мышек покормить сахаром, то у них время начинает ускоряться. И они такие: ого, сколько времени прошло! Или то же самое можно сказать про нас, про людей. Мои слова — это внешние стимулы, которые заставляют ваш генератор тикать, если вы, конечно, слушаете. Если вы сидите в телефоне, то слова не влияют на происходящие процессы вашего генератора. Если вы читаете интересную книжку и сидите на даче, то время летит очень быстро, потому что у вас очень много стимулов — каждое новое слово, каждая новая ситуация в книге. И вы тоже говорите, ого, время-то как пролетело. А если вы стоите на станции ждете электричку, электричка еще и задерживается, вы постоянно смотрите на время, что же там, сколько там времени осталось? Время кажется невероятно медленным, потому что этих стимулов очень мало.

Оказывается, что в зависимости от того, какие вы рассматриваете процессы по продолжительности, у вас есть разные области мозга, которые пытаются замерять продолжительность. Например, на масштабе секунд и минут работает нормальная часть мозга, а на масштабе часов и миль работает вообще память, и вы просто сравниваете какие-то события между собой, которые были раньше и сейчас. И вот так вот вы пытаетесь оценить, сколько времени прошло. Поэтому с точки зрения биологии, отдельная размерность течения времени связана с тем, что мы с вами находимся в устройстве с ненадежными часами. То есть время это то, что показывают часы, и наши с вами часы, они ненадежны. Такая вот история.

Леонид Юзефович, писатель, историк:
Я слушал предыдущих ораторов с большим интересом, и у меня возникли какие-то ассоциации, которые совершенно не относятся к тому, о чем я хотел говорить. Вот когда вы, Владимир, сейчас отсчитывали время, я не знал, сколько времени вы отвели, потом вы сказали, что это 15 секунд. И я вспомнил, как меня с детства всегда волновал сюжет, когда приговоренному перед казнью дают выкурить последнюю папиросу. Сколько времени проходит у него в этот момент? Как он видит, как вот тлеет эта папиросная бумага, когда он затягивается... С какой скоростью бежит огонь по этой папиросе... Вот как это... Ну, это, конечно, надо стоять под петлёй, чтобы всё это прожить. Но представить можно.

И вот когда мы говорили об этих вот частицах, мюонах, я вспомнил тоже вот прямо сейчас — что в китайской мифологии есть два таких враждующих царства, которые находятся на двух рожках улитки. В каждом из этих царств живут по 100 миллионов человек, и они, когда сражаются между собой, то победитель преследует побежденного на 10 тысяч ли. И вот эта относительность пространства она как-то пересекается с относительностью времени, вот с этими мюонами, которые существуют. И потом, ведь все мы в детстве видели берега рек, которые усеяны бабочками-поденками. И нам в детстве еще говорили взрослые, что вот эти белые бабочки, которые лежат по берегам рек, как кайма, что они утром родились и вечером умерли. И ты невольно начинаешь соразмерять срок жизни этой бабочки со сроком жизни твоим собственным.

Еще я думаю о знаменитой фразе Сократа «познай себя» — я ее в юности воспринимал в том смысле, что я такой уникальный, и вот я должен себя изучить, значит, как уникальное явление вообще в природе. Естественно, я уникальный. Но сейчас я думаю, нет, ты должен познать себя как инструмент, как технические характеристики инструмента для понимания мира. Потому что никакого другого инструмента у нас в принципе нет. Я часть мира, и если я знаю свои характеристики, я лучше понимаю мир. И отношения со временем мы тоже понимаем через себя, через свою жизнь.
Когда Алексей говорил о том, что он на даче лучше чувствует историческое время, то я всегда лучше чувствую время..... Ну, вы знаете, как у геологов считается, что глубокий шурф дает больше понимания природы земной коры, чем если ты снимешь эту землю на большом пространстве, но не глубоко, то вот я вырос в Перми и жил там до 35 лет. И эта вот земля, она дает это чувство. Я очень хорошо знаю историю Урала, я там много, где бывал, и мне это дает возможность как бы чувствовать историю вообще.

Я вот хотел написать... не написал, да и уже не напишу, одну биографию. Такой был реформатор при Александре Первом, Михаил Сперанский. Он в 1812 году был сослан в Пермь, где три года прожил в ссылке. И вот я хотел написать его биографию и читал его письма. Письма к дочери, когда он уже был сибирским губернатором, а дочь жила в Петербурге. Ничего я из этих писем не помню, но помню одну фразу и никогда её не забуду. Он там пишет дочери, что он по ней скучает, и дальше идет такая фраза: «Время — большой чародей. То оно выше леса, то ниже травы»
И это поразительный образ, который невозможно забыть. И я думаю, что многие из вас запомнят, я даже могу повторить, потому что это очень красиво.
«Время большой чародей, то оно выше леса, то ниже травы»
Речь идет о том, что он в разлуке с дочерью, поэтому время течет не так. На самом деле оно ведь в разные времена течет, как мы знаем, по-разному. И это правда.

Я, собственно, хотел рассказать одну историю, я-то думал, наша встреча вообще будет на веранде. Никто ничего не слушает, шум какой-то вокруг, поэтому я думал, что расскажу просто одну историю. Это история, которую рассказывал замечательный английский писатель Сомерсет Моэм. Я думаю, что его все знают.

У него есть три таких текста, которые он написал в конце жизни. «Мне 70 лет», «Мне 80 лет» и «Мне 90». И вот в тексте, который называется «Мне 80 лет», он рассказывает, что когда ему было лет 45, после Первой мировой войны, он путешествовал по Тихоокеанским островам и попал на Таити. Это был год примерно 1921, больше ста лет назад. И там ему сказали, что в глубине острова, в тропиках, живет один доктор старый, который когда-то вылечил Гогена от лихорадки. И Гоген в благодарность, у него денег не было, расписал доктору стеклянную дверь. И что эта стеклянная дверь там у доктора до сих пор сохранена. И вот Моэм решил, значит, добраться и на эту дверь посмотреть. Это стоило ему колоссальных усилий, помимо прочего там еще был сезон дождей, и кое-как он добрался до этого доктора Старпа. А тот вообще не понял, что от него хотят. Наконец он вспомнил, что да, был какой-то тут вот такой фрик, расписал он дверь и где-то она там у него стоит. Моэм дал доктору ну где-то двести долларов и купил у него эту дверь. Он отвез ее в Лондон, она стояла у него в доме. Он её обожал, гордился ею. И вот, когда ему было 80 лет, к ему пришла журналистка брать у него интервью. И как-то она так ему понравилась, а он её видел первый раз в жизни, что он взял и подарил ей эту дверь, которая стоила, я не знаю, миллион долларов к тому моменту, и которая была с ним сорок лет. И вот он увидел эту девушку первый раз в жизни, и он ей подарил эту дверь. И вот я стал думать, с чем это связано? Это можно по-разному объяснить. И любой из нас очень легко объяснит эту ситуацию по-своему. Но вот если связать историю со временем, я это объясняю так.

Вот смотрите, в детстве время течет все-таки медленно. Видимо, там как-то у нас вот наши вот эти генераторы, как второе называется? Накопитель. Вот они, видимо, как-то очень в унисон работают, и время медленно течет, да? Медленно.. медленно.. медленно. И понижается ценность вещей. То есть любое стеклышко цветное, которое ты находишь, любой цветочек, это все — делает тебя счастливым. Именно потому, что время течет медленно, его не надо расширять. Чем дальше, тем время ускоряется. Его можно замедлить. Но теперь эти игрушки, которые замедляют время, это уже не жук, это уже не божья коровка, это не стеклышко, это будет Мерседес, дорогой дом, вот они будут замедлять твое время. А мы все стремимся прожить нашу жизнь как можно дольше. Наша цель — замедлить время. Вообще цель любого творческого акта — пережить свою смерть в своих произведениях. Мы все этого подспудно хотим, но при жизни мы хотим замедлить время. И, наконец, когда время начинает лететь со страшной скоростью, в старости, то человек понимает, что остановить его нельзя вот таким способом. Никакие вещи не помогут тебе это время удержать и расширить это временное пространство, в котором ты живёшь. И очень легко расстаться с вещью за миллион долларов, которая стояла у тебя сорок лет до. Это тоже парадокс времени.

Ну, а насчет исторического времени я вот ещё два слова скажу. Когда мне было, допустим, 18 лет, где-то в 60-х годах, то до 1917 года, до времени Великой Октябрьской революции, это было три моих жизни. И мне она казалась бесконечно далекой. Теперь, до времени революции 1917 года — это моя жизнь одна с небольшим. И сейчас по ощущениям революция ко мне гораздо ближе, чем была в годы моей юности. Есть такой парадокс. Прошлое приближается с возрастом. Потому что, опять же, единственный инструмент времени, измерения времени, это мы сами. И никакого другого человечество для каждого из нас не предусмотрело.

Ведущий: Скажите, пожалуйста, мы говорим о разных способах измерения времени, разных способах восприятия времени, о физике времени, об экономике времени, о времени субъективном, и все это накладывается на одну и ту же шкалу, которая не имеет как бы обратного входа, которая абсолютно линейна. И литература, и философия, и искусство могут эту шкалу как-то переворачивать, возвращать нам вещи, которые не связаны с прямолинейной историей. Это делается почему? Потому что человек хочет жить вечно, хочет оставить что-то после себя? Почему люди пишут исторические романы? Или, к примеру, почему люди думают о пелопоннесских войнах?

Леонид Юзефович: Мне кажется, что человеку уютно, комфортно в таком архитектурном пейзаже, где есть прошлое, современность и очень далекое. Есть, грубо говоря, церковь XVI века, дом XIX века и какой-то стеклянный корпус. Человеку в таком месте уютно. И точно так же нам уютно, когда рядом с нами есть младший и старший. Самое комфортное положение — среднее. Я чувствую себя часто плохо, потому что нет больше людей — как у Тютчева: «Передового нет, и я последний на роковой стою очереди́». То есть нет людей старше меня.

Алексей Лызлов: Я думаю, каждый из нас решает очень простой и очень непростой одновременно вопрос — как быть? Не просто как быть в какой-то ситуации, как обеспечить себя, как ещё что-то сделать, а, в общем, как быть? И без истории это не очень понятно, потому что, когда мы обращаемся к истории, мы читаем про людей, которые не так уж нам чужды. и которые тоже решали вопрос, как быть. Мы как бы взаимодействуем с ними, мы что-то через это можем понять. Мы можем найти какой-то очень верный ход в сложной ситуации. Мы можем что-то очень важное открыть для себя в этой жизни, понять какие-то важнейшие смыслы.

Мы ведь, когда ищем какие-то ответы на мучающие нас вопросы, или когда мы ищем поддержку себе в трудной ситуации, или просто хотим почувствовать, что в этом мире мы не одни, мы не только общаемся с теми, кто нас окружает, мы читаем. И читаем часто то, что довольно далеко отстоит от нас по времени даже написания. Да, у одного грека есть замечательное такое наблюдение, касающееся, конечно, греков прежде всего: что люди, пишет он, делятся на две категории. На тех, кто в трудной ситуации открывает Библию, и тех, кто в трудной ситуации открывает Гомера. Но не только грек может открыть Гомера, и не только грек может открыть Библию и получить какой-то очень важный импульс для жизни, получить путеводную нить подчас в ситуации, которая без этого никак не распутывалась. И поэтому действительно, когда мы обращаемся к прошлому, мы взаимодействуем с этим прошлым, как с прошлым, которое открывает нам возможность понимания самих себя не как какого-то объекта, который мы бы рассматривали извне, а понимания самих себя в таком более эстетическом плане. В плане понимания, а как мне быть в моей собственной жизни, вот сейчас, где я есть. И в этом плане понятно, что когда человек пишет исторический роман, он пишет о том, что его самого беспокоит, волнует, что, может быть, в процессе написания открывает ему глаза на что-то такое, что он очень хочет понять, разъединять.

Владимир Королев: Мне тоже есть, что сказать насчет того, почему люди пишут исторические романы. Правда, физики, химики, биологи не очень пишут исторические романы. Они пишут статьи о том, как что-то произошло или происходило. Если вы, не знаю, зачем-нибудь откроете все, скажем, публикации коллаборации Большого Адронного Коллайдера, вы увидите, что среди них есть работа о том, как была устроена наша Вселенная давным-давным-давным-давным-давным. В первый миг после большого взрыва или чуть-чуть позже. Зачем обращаться к такому далекому времени? Потому что прошлое — это уникальная площадка для того, чтобы видеть, как всё развивалось. Эта площадка существовала в то время, когда вся физика была устроена немного иначе, просто потому что всё было горячее, если говорить про физику. Поэтому мы смотрим на прошлое и пытаемся разобраться в том, какое было это прошлое, для того, чтобы лучше понять как мы живем сейчас. Можно так сказать. И мне кажется, что вот это вот можно обобщить и на работы, например, биологов, которые пытаются выяснить, как была устроена эволюция на планете Земля, работы химиков, которые пытаются понять, откуда вообще из разрозненных маленьких крошечных молекул взялась жизнь.

***

Дальше шли еще вопросы из зала, но я и так уже злоупотребляю вашим вниманием, поэтому остановимся на самой беседе, и в двух словах расскажу про саму поездку. Своим ходом я ехала в Переделкино в первый раз, и это заняло три часа с лишним в одну сторону, ну говорю, бешеной кобыле сто верст не крюк, но оно того стоило. Сначала, правда, я заблудилась на Белорусском вокзале, как же там все сложно, то ли дело наша миленькая Площадь трех вокзалов. Все понятно, и зал с поездами дальнего следования отдельный, а на пригородные электрички просто идешь себе, никто тебя на турникетах через рамки не прогоняет. Ничего не ясно из табло и схемы, кое-как мне добрая тетенька-дежурная объяснила на какую элку садиться и я прыгнула в классный вагон поезда Иволга. На наше направление такие еще не пустили, но оно, видимо, не считается приоритетным, а здесь сплошь Иволги и Ласточки. или как их там. Короче, я, затаив дыхание обозревала виды Москвы с этой стороны и поражалась тому, как она здесь выглядит, это что-то похоже на мегаполисы будущего, огромные дома и деловые небоскребы, станции новенькие, все депо выкрашены и почищены, все блестит и отливает стеклом, везде настроены новые развязки на дорогах, либо строители копошатся.

Все было прекрасно устроено, смотрите, как обыграли дачи: как будто жильцы из советского прошлого постирали белье и повесили сушить на веревки.

Очень уютно сидели гости прямо возле дач, слушали выступления писателей, переводчиков, играли в шахматы, пили чай прямо на улице, можно было поучаствовать в постановке любительского спектакля. В общем, постарались воссоздать атмосферу нашей русско-советской дачи и получилось очень хорошо.

Посмотрите, сколько всего хорошего на этом маркете, и ваша покорная слуга скрежеща зубами, вздыхала, что не может унести все эти картинки, поделки, броши и открытки. А потому что, что? Потому что да, не наездисся по вокзалам с билетами, да еще кофе. И, конечно, смутили цены. Кофе навынос 400 мл в обычном бумажном стакане стоил 750 рублей. Чай в стакане с пакетом 450-550 рублей в зависимости от вкуса. Воду, кстати, спасибо, давали бесплатно. Не знаю, с чем связано ценообразование, скорее всего с удаленностью места от города. Все-таки это все еще туда привезти надо. И вот сейчас, когда я делала эту публикацию, по моей жадности и скупердяйству был нанесен ужасающий удар. Оказалось, что почти все эти работы, что ниже на фото, сделаны специальными организациями города, где дают работу и курируют людей с ментальными заболеваниями. Понятно, что куда таким людям податься, когда они выросли, и вот такую красоту делают те, кому больше некуда пойти и негде себя реализовать. С ними работают благотворительные организации, организуют и вывозят работы на фестивали и ярмарки. Ниже броши и открытки. Очень красивые, особенно мне хотелось среднее фото всё унести с собой.