Оборотень

но четыре лошадки, изящных, как лебеди,
неизменно должны оставаться в строю.

/Ольга Андреева. Шахматы./

В электричке не мечталось и не спалось. Летящая горизонталь ленты за окном напоминала сеть, где эта поточность, но только вертикальная, проваливала восприятие в бездну чужих трагедий по бесконечному эскалатору новостей, блогов и рилсов. И если читать их в летящем составе, иногда поглядывая на окно, можно сшить собственное пространство этим перекрёстком перемен: яви и нави.

Стихи Ромка стал писать неожиданно. В один из вечеров, таксуя по вечернему городу, разговорился с пассажиркой, молодой девицей, манерно произносящей слова, оттенённые глубокой озабоченностью цифрового мироздания. Сначала он прикалывался, просто поддерживая разговор, удивляясь, что такая умница страдает от сенсорного голода. Сначала болтали о городских сплетнях, постепенно перешли на сеть, и в конце разговора она пригласила его на свою страницу в VK. 

По приколу, желая продлить вайб иронического настроения, он зашёл на чужой профиль. Через несколько дней стихи пошли резко, почти потоком. Внутренний голос наборматывал строки непроизвольно, тормозя на диссонансах подбора рифм. Желание прикоснуться к великому оказалось заразным, и уже через пару лет Ромка был завсегдатаем нескольких поэтических сайтов. Постепенно подтянул матбазу и уже мог уверенно дербанить дерзящих начписов. 

Развлечение со временем превратилось в болезнь с затяжными периодами тишины, в которые страх белого листа он купировал не чтением, а пассивным проваливанием в очередной боевик или сериал. Озарения приходили неожиданно, как будто некоторые слова были заряжены неведомой петардой глубины, которая ждала только его. Слова были самые разные: оборотень, каинство, тишина, ясень. Он не пытался понять этот механизм, но радовался, что он работает.

За окошком мелькали кардиограммы ёлок, знакомые домишки и с каждым днём эта картинка чем-то напоминала проведённые в сети вечера. Так поток слов несётся по неоновой реке и оседает илом эмоций в сознаниях, согласно полученному опыту. Удачливым и устроенным достаются осенние дожди и одинокие вечера у потухших окон. Фаталисты ловят искры случайностей и ищут в них оправдание безалаберности. Хандрящие упиваются тоской и ненавидят солнце. Потом из всего этого рождаются стихи, чтобы вновь наполнить течение хищного потока искусства.

Ромка листал ленту двоюродной сестры Кати. Она вела тревелблог, благодаря удачному замужеству, не требующему исполнения брачной повинности в виде Kinder, Küche, Kirche. Родственными их отношения были поверхностно. Эта связь походила на лёгкую непринуждённую дружбу без обязательств поддерживать тепло ежедневно. Они могли не общаться месяцами, но встречаясь, эту неловкость топили в первые минуты щебетания ни о чём. Эта, ещё детская привычка, не разговаривать, а лепетать, вошла в правило со времен застолий, когда их не пускали праздновать со взрослыми, а накрывали детский стол на тесной кухне. Мама Кати, преподаватель младших классов, её имя не называла, а декламировала, растягивая гласные:"Катерина«. И это напоминало Ромке вой катюш, которые он видел в старых документальных фильмах про войну. 

В блоге Катя рассказывала о родине Моцарта, репортаж был обильно усыпан фотками. На некоторых из них была и сама путешественница. Вдруг Ромка заметил в её лице деталь, которая показалась ему незнакомой. Он хорошо знал её, видел, как она росла и менялась, мог с закрытыми глазами представить в самых разных ракурсах и интерьере, но никогда не видел, чтобы на её щеках были ямочки. Он приклеился вpглядом к этому фейс-апгрейду, растянул пальцами фотку и замолчал. Какая-то тёплая волна прокатилась по его позвоночнику, медленной коброй добралась до головы и окружила корону вроде полотенца после душа. Он напрягся и не мог вспомнить, почему эти ямочки дали такую отдачу эмоции. Для верности он отлистал блог на пару лет назад и пристально вглядывался в лицо сестры.

Вечером на одном из своих любимых поэтических лежбищ, бросив в ленту очередной стишок, Ромка ждал пираний критикесс. Парни на его стихи редко обращали внимания, поскольку в них не было ни агрессии, ни смысла, только неприхотливая игра словами и каламбурами. Разные сайты он использовал для разных целей. Стихи писал только для одного: там он выворачивал душу, не стеснялся быть слабым и даже уродливым. 

Часто, читая чужие строчки, он чувствовал, что имя автора, как кандалы, ловит восприятие и не позволяет прочесть слова беспристрастно, как это бывает в книжных изданиях. Над чтением довлеет какой-то призрак уже сложившегося стереотипа об авторе, не позволяющий услышать в истории о нём что-то новое. Чтобы уйти из этой ловушки, он научился читать, не обращая внимания на плашку с именем автора. Постепенно это вошло в привычку и стихи, упавшие на лендинг за день, читались, как поэтическая лента ярмарки внутренних новостей. Это было намного интереснее, чем дактилоскопировать каждое слово и фразу, рассыпая их по ранее подготовленным ячейкам авторского потенциала.

Пираньи прицепились к слову «гренки». За полчаса лояльный диалог перерос в очередной экспрессивный разбор полётов, сопровождавшийся капслоками выкриков на тему бесталанности и аморалки поведения, унизившей сайт выплеском нецензурщины. Настойчивость рекомендации удалить публикацию с шлейфом словесной грязи уже даже не расстроила. 

Вскипевшее самолюбие Ромка пытался погасить вечером, отвлекаясь на быт. Пачка «Parlament» за пару часов опустела, кофе уже горчило, но осадок и какая-то внутренняя червоточина неспешно, как чавкающий насос, откачивала из него прану, веру в слово и в себя, неудачника по жизни. Он вспомнил Катю и позвонил ей по городскому. На субботу они договорились встретиться в городском парке у пруда. Осенние пейзажи, легкий трёп и старое время могли помочь лучше увещеваний психологических хакеров с дипломами терапевтов. 

Это было больно, но он вернулся к теме поэзии. И раньше он замечал, что тексты живут своей жизнью, как запущенный самолётик, переставший быть чистым листом бумаги. Некоторые зубами вгрызались во время и неон, ставя тавро не только на нём, но и на всех, заглянувших на огонёк чужой боли. Иные лежали, как вещи на полке, покрывшись пылью невостребованности, смиренно и без притязаний. Иногда в таких текстах можно было нарыть жемчуг живых образов. Ромка задумался о своем случайном увлечении, укравшем у него несколько лет, если сложить время набивания на клаве голоса изнутри. Его ли это голос или тот лептонный след из такси. На этот вопрос он отвечать не стал.

Ромка зашёл на сайт, который считал своей библиотекой. Там не было опьяняющего общения, выхлопов эмодзи, но именно там он оставлял то, что не хотел потерять. Десять лет, почти тысяча стихов. Первый десяток шёл сложно, он вчитывался в названия, вспоминал поводы. Внутренний калейдоскопом с каждым щелчком мыши терял одно цветное стёклышко с витражей прошлого, залитых в неон. На второй сотне это уже стало отработанным алгоритмом движения руки, заученным, как идеомоторика включения верхнего света в комнате, когда рука без участия памяти головы находит выключатель. Автоматизм сменился усталостью и расслаблением. К часу ночи страница была пуста, остался только аватар и пара реплик о чужих стихах.

Катя, как всегда, опоздала. Чмокнувшись и усевшись на лавочку, они защебетали, разбавляя грай трещащих сорок и осенней дымки уже закурившихся костров, словами, где эмоция жила, как рыбка в воде: непринужденно, не вымученно. Текла как вода из открытого крана. 

Катю он фотографировал на фоне пруда, с букетом листвы разлапистых лимонных откровений клёна, в позе ласточки на бордюре, с рожком мороженого. Заливая фотки в профиль, он внимательно рассматривал каждую мелочь. Ямочек не было. Он пытался понять феномен этого явления и единственное, что смог придумать, сформулировал так. Человек не равен себе в сети. Образ в паутине живет по своим законам, и иногда это может проявиться в лёгкой перемене внешности. Так собаки похожи на своих хозяев, а долго прожившие супружеские пары — друг на друга. Катя стала прежней, но ямочки и то чувство неопознанной тёплой волны его не отпускало. Всё, что он мог вспомнить на эту тему, была любимая в детстве фантастическая история про красивую девочку Алису и миелофон.

Утром, он неловко обернулся на звук рингтона и, задев рукой, сбросил чашку на пол. Ламинат, принимая на грудь неожиданную порцию кофеина, стал похож на уличный асфальт после дождя. И тут Ромку прошило. Новенькая в детсаду за его обеденным столом и разбитая чашка. Тихо по струне воспоминаний, как по ноте, он настроил прошлое и вспомнил, как разглядывал эти ямочки и стеснялся предложить дружбу. Как он мог забыть это детское, еще чистое и не запелёнутое в словесную ткань. Звонила Катя, сказала, что приедет вечером в гости с тортом. 

Кран на кухне закапал, Ромка собирался к выходу, чтобы не опоздать на электричку, бросил завтрак в рюкзак и легко сбежал по лестнице. Пафос он ненавидел, как скрип металла по стеклу и пришедшие слова ему показались чужими.

Наша память — космическая глина. Время стирает её, чтобы воплотить жизнь в новых сюжетах, встречах, разлуках. Оборотень любви, чтобы продлить танец Шивы, за минуту может сделать из подкаблучника зверя и наоборот, из-за пары фраз непроверенного слуха. Но лучше писать стихи, а не фехтовать ножами. Стихи это тоже любовь, только в клетке слов. Любовь, которую не разделили, не встретили или потеряли. 

Рифмы пропали. Повалила проза.

В этот день его уволили с работы из-за жалобы двух клиентов, к которым он опоздал с заказом.

____________________________________________________

источник