Снежинка не растает
Однажды нам сказали, что завтра мы стартуем в космос! Я подровнял себе челку (сам, и это видно по фото!). Не мог уснуть всю ночь. Я переживал: дадут ли с собой компот, кашу. Заберет ли потом вечером — из космоса — папка.
Наутро после завтрака к нам пришел активный поддатый мужик. Сфоткал нас в «космонавтическом». Всех. Даже девчонок. И ушёл. Мы опять пели. И пошли спать. На раскладушках. В садике. На планете Земля.
Я так больше потом и не побывал в космосе. Не довелось. Зря подстригался.
Неизвестно, когда и почему Новый год перестаёт быть праздником. Всякий раз, когда наступает декабрь, я проматываю воспоминания дальше, дальше, дальше, в нутро максимально защищённого, и лента лет скроллится уже сама, автоматически останавливаясь в канун утренника подготовительной группы детсада, в царстве снежинок и зайчиков. Ещё там имелись клоуны в колпаках и шёлковых красно-зелёных комбинезонах с помпонами на пузе, белочка с унылым хвостом и заваляный, как войлочный сапог, коричневый медведь. Эти казённые костюмы доставались счастливчикам, сплошь мальчикам, даже белкой быть не было шансов. О Снегурочке вообще не мечталось — ею всегда выбирали Надьку Копылову, рослую белокурую девицу, а я была, по выражению папы, «мелочь фигурная». Это булочки продавались тогда такие.
Но мама сказала: «Я сделаю тебе такое платье, что будешь ничуть не хуже Снегурочки». И расшила летнее белое серебряными снежинками и стеклянными бусами. К нему прилагались парадные белые гольфы, украшенные бантами, и красные лаковые туфли немыслимой красы. Мама всё это упаковала в чехол, чтобы не помялось и снег не намочил, и назавтра благополучно забыла его дома. Обнаружилось это не сразу, а поздним утром, когда все стали переодеваться к утреннику. «Где твой костюм? Ну ты же видишь — в шкафчике нет. А танцевать в чём ты будешь? Ладно, сейчас». И нянечка Шура, всегда пахнущая форшмаком и немножко «Ландышем серебристым», откуда-то принесла и велела надеть платьице с надорванной мишурой, сползающие из-за растянутых резинок гольфы и коричневые стоптанные чешки. И я вступила в хоровод снежинок. Всё было не в радость, я была унижена, как Золушка, у которой лохмотья так и не превратились в бальное платье, а главное, было ужасно жаль маму — она так старалась и так теперь расстроится. Поэтому я на общем фото сижу, вытаращив глаза с непролившимися слезами. И эти гадкие гольфы гармошкой. А позади — Снегурочка Копылова в кокошнике и шёлковые клоуны Лунёв и Бригадин.
На будущий год мы всей группой переместились из детсада на пятьсот метров вправо, в школу, и стали привыкать, а когда почти совсем привыкли, настал декабрь, и Мария Ивановна — так вот классически звали нашу первую учительницу — объявила, что скоро будет ёлка, раздала бумажки со стихами и велела готовить костюмы. А у меня совершенно некстати родилась сестра и маме было не до шитья. Я до вечера горевала, но соседка по коммуналке, костюмер ТЮЗа, сказала «завтра будет тебе сюрприз» и принесла мне самую настоящую балетную пачку и звёздчатую корону!
Стоит ли говорить, что в городе начался жестокий грипп, мама никуда меня не пустила, чтобы я не принесла в дом заразу, но соседка прониклась моим горем и разрешила оставить костюм на все каникулы. Снимала я его только на ночь, а днём бесконечно танцевала перед полированным шкафом и чувствовала себя невозможной красавицей. Но долгожданного триумфа не получилось, соседи не в счёт.
Потом, через тридцать декабрей разной степени прекрасности, объявили очередную встречу выпускников, раньше я их пропускала, а тут решила пойти. Правда Валька, организатор, велел всем быть в новогодних костюмах, но тут уж фигушки.
Рассказывать, как там и что, я не буду — каждому, кто посещал такие мероприятия, прекрасно это известно. Одни потолстели, другие постарели, некоторые полысели, паре-тройке человек достался, так сказать, флеш-рояль. Помянули умерших, пожалели спившихся, танцевали, врали, хвастались, сплетничали. И, предсказуемо, разговор перешёл к грядущему празднованию Нового года, а стало быть, и к утренникам — сперва про детей своих рассказали, потом и свои стали вспоминать. Начал, собственно, Валька.
— Миш, а ты помнишь, как в первом классе ты с Иванченко «Во поле берёзку» танцевал? В косоворотке такой весь, кушак, шаровары красные и сам как помидор красный! И валенки с галошами! С синими, а-ха-ха!
— Дурак, ну и валенки, и что? Это уже не сценический костюм, это повседневная обувка, сам как будто не ходил в них.
— Да я-то может и ходил, но с тебя галоша тогда слетела, и ты вместо танца стал её искать, а Неля Васильевна всё играет, а Иванченко стояла-стояла и убежала! Иванченко, скажи ему, так же всё было?
Иванченко — вечная отличница и в школе, и по жизни — подкатила глаза к макушке ёлки и пропела:
— Ва-а-ля, ты себя-то вспомни, д'Артаньян на час!
— А что? А что? Я виноват, что мамка костюм картонный купила? Это тебе не сейчас, когда всё что хочешь у детей. Отличный костюм был, между прочим — и шляпа с пером, и накидка, и сапоги со шпорами!
— А ты помнишь, что когда ты хоровод водил вокруг ёлочки, у тебя сначала отлетели шпоры, потом раскрылись сапоги, после полетела шляпа и ты как конфета развернулся? И как ты бабушке своей потом рыдал? Так что нечего, Валечка, тут смеяться, ничего между прочим смешного!
Валька сморщил нос и приветственно поднял бокал через стол, как бы в честь Иванченко, и чокнулся с Мишкой.
— А я как дура всегда снежинкой наряжалась. Были же счастливчики — д’Артаньяны там, звездочёты, мальвины, звери всякие, вон ты, Надя — Снегурочка вечная. А тут второй сорт, честное слово, все подряд в этих платьишках с мишурой. Только по ней и отличались, — вступила Лена. Она села, оперлась на руку и чёрные уши Женщины-Кошки съехали набекрень.
— Вечная Снегурочка говоришь? Второй сорт? — возмутилась Копылова. — Угораздило бы тебя быть в детстве рослой блондинкой, узнала бы, кто какой сорт! Все эти взрослые, наряжающие и наводящие суету, все эти «не сядь и не помнись», бесконечные «давай повторим слова». А потом, у ёлки, я не там, со всеми вами, в весёлом кругу, а отдельно. Не такая, как все. Истукан какой-то. И попробуй ошибись, вдруг неправильно что-то скажешь. Чувство долга и никакой радости. Давайте выпьем что ли — и в пляс.
***
Дома я достала обувную коробку со старыми фотографиями и нашла детсадовские и школьные снимки и всматривалась заново в тогдашние лица друзей, пытаясь прочесть разочарование, то самое, о котором взрослый, если рассказать, скажет «ерунда» и махнёт рукой. А сам наверняка помнит всю жизнь про потерянную калошу, сползающие гольфы и картонное перо. И про то, как не побывал в обещанном космосе, хотя и подстригся.
P.S. Этот фееричный комментарий был на старинном новогоднем флешмобе-игре )