Вместо моря

Море в этот вечер ворчало. Татке казалось, что их близость в такие минуты сильнее. Она не любовалась им, а жила рядом, стараясь не нарушать границы его волнений. Наблюдая за эмоциями других людей, давно поняла, каждый слышит его по-своему: шёпотом, плачем, красивым шумом, бархатным тоном, — а из этой разницы оттенков собираются дожди. 

Второй вечер она наблюдала, как молодой парень, с пепельными волосами, выгоревшими за летний сезон, шёл по берегу с металлоискателем. Вчера она не решилась к нему подойти, а сегодня, оставшись без своего моря, рискнула. Подошла, коснулась его плеча, посмотрела в глаза и слегка опустив голову и иногда жестикулируя, стала что-то объяснять.

Бывшая училка по русскому и литературе, как иногда себя представляла Тата, знала, что учительство неизлечимо и навсегда оставляет шрамы. Это как обезболивающее, к которому привык, и оно уже не помогает. Так и преподавание, постоянно требует новой дозы власти над учениками и щитов обороны от коллег. Неумение и нежелание это совмещать запомнилось скандальным педсоветом и пустотой первых недель без тетрадок и расписания. В этот вечер Тоха, впервые увидел её пьяной. Сын не мог понять, почему ласка матери кажется агрессией, и тихо обходил её попытки его приласкать. Наутро, смесь вины и отчаяния сделали тот вечер нереальным, расплывшейся мозаичной картинкой близорукого человека, на миг снявшего очки. 

Сиделкой она проработала недолго: коммуникабельность не смогла пересилить врождённой брезгливости, оберегающей от чужих ран. Работа в клиринговом агентстве помогала разгрузить сознание и немного заработать. Потом появилась биржа копирайтинга, цифровая галера для обладателей филологических дипломов. Это было не про деньги, скорее про возможность не растерять в неоне способность складывать слова не как попало, а осмысленно и грамотно.

Пахло йодом, морской солью и мокрым песком. Чешуйчатая гладь напоминала спящее животное, спокойная волна отстранённости — вдох, выдох. Сергей сидел с отсутствующим взглядом, не извиняясь и не радуясь расставанию. Двухнедельный роман с открытым финалом программного кода любви устраивал обоих в том виде, в каком протекал. Медленно, необратимо, как-будто не по наитию, а какой-то внутренней необходимости, банальной и приземлённой, похожей на отчаяние. Он вырвался из июльской жары столицы, чтобы перезагрузиться и немного отдохнуть. В это время у жены не было обострений и его присутствие рядом не требовалось. 

Каждый оставил за бортом времени свои истории, гештальты и требования. Так приговорённые идут на казнь, зная только о половине пути. Когда подняли полотенце, под ним что-то закоротило, зеркаля дерзкой искрой неясного света. Серебряное колечко с инкрустацией двух переплетённых змеек оказалось на таткином безымянном в знак прощания. Чужие потери — наши подарки, подумалось ей, когда она смотрела на уходящее лето и тень человека, разделившего с ней немного тепла.

Заказ с биржи с метой «Срочный» готовил дилетант, но не без претензии. Содержание ТЗ, с более менее цивильным названием статьи, других подробностей не содержало. Ни плана, ни пожеланий, только срок и сумма. «Традиции поэзии Серебряного века на примере сопоставительного анализа стихотворения Анны Ахматовой *** и имярек.» Текст стихотворения был в дополнительных материалах. 

Ахматова была не её историей. Так бывает, что похожие натуры отталкиваются еще сильнее, чем антиподы. Высокомерие, граничащее с холодком исключительности, самодостаточность, не требующая отражения в других людях, доминанта интуитивной чуйка уровня ведьмачества в стихах поэтессы были явственнее образов и слов. Но во внешнем мире эта власть никогда не спасает ни от обстоятельств, ни от доброжелателей с лицами палачей. И это сходство внутренней силы и внешнего бессилия всегда бесило Татку. И любые напоминания об этом были болезненны. 

Но деньги были нужны, Тоху пора собирать в школу. Расчёт на алименты мог не оправдаться, и открыв подаренный томик Ахматовой, Тата пробежала по заглавию. Нашла нужный текст, от руки набила его в редакторе, скопировала исходник и несколько минут читала поочерёдно и то, и другое. 

Тоха возился с конструктором. «Звезду смерти» ему подарил отец на новый год, правда потом на несколько месяцев опять пропал денежный ручей его помощи. Звезда собиралась и разбиралась, как неуместная метафора на союз тлена и вечности света. Подарок не испугал, наоборот, напомнил старую мысль, которая пришла однажды после читки новостей: жизнь, продолжение чьей-то смерти. Мы все живём за чужой счёт. Чтение Рильке это убеждение укрепили. Партия мёртвых, появившаяся в Петербурге, помогла посмотреть на всё практически. «Мёртвые» предлагали вступать в их ряды, потому что они всегда многочисленнее, чем статисты в «здесь и сейчас». 

Море шептало, не предупреждало, но не поощряло сближения. Рывок в волну, и солнечные мурашки накинули на тело тогу неприкасаемости. Морю можно всё: ругать и холить, топить и выбрасывать на берег. Ждать и забывать. Всё, что не позволяется ближним. Илистые камни в начале, прогреваемые бархатом летнего солнца, делали первые шаги в воду осторожными и медленными. Проплыв несколько десятков метров, Татка перевернулась на спину и замерла звездой. 

Волны качали ее, как надувной матрас, не делая между ними различия. Вспомнилась Ахматова с её черной исповедальной лирикой и мемуарами. Траур это не послед чьей-то смерти, а эхо своей неудавшейся. Этот след навсегда остался в евпаторийском гвозде Ахматовой. Хорошо, что его плохо забили. Море как будто слушало мысли. Стало холодно и одиноко. Уже на берегу она поняла, что кольцо соскользнуло. Ей было странно принять то, что она расстроилась. Надеясь, что это произошло у берега, когда она медлила с вхождением в волны, Татка попробовала искать его, но уже темнело. 

Анализ двух разновеликих шёл тяжело. Притягивать за уши образные параллели несложно, особенно если к обеим поэтессам дышишь ровно и беспристрастно. Такой разбор напоминает разделку туши по алгоритму картинки, которые раньше висели в мясных отделах советских гастрономов. Но из этого текста Татка вдруг захотела сделать портфолио. Тема серебра неожиданно сомкнулась в зоне любви и денег. 

Сына она берегла. Мужчин ненавидела и преклонялась. Когда родился малый, она каким-то внутренним, необременённым словами чувством, понимала, что женщины сильнее, грубее, властнее. Им от природы отсыпано больше. Их любят просто за то, что они есть. Мужчинам нужно всё отвоёвывать.

Это понимание никак не отразилось на поведении Татки. Но с тех пор на встречах с теми, кто мог на время разделить ее мир и море, она была мягче, покладистей, с неизбывным чувством вины, за то, что она — женщина. И страха — потом родиться мужчиной. Это не было жалостью. Это было данностью, как голос или рисунок на ладони. 

Море устало гнать волны и казалось, что оно не спит, а умирает. Бездыханное, штилевое, отутюженное десятками детских криков летнего пляжа, не реанимированное чайками. Пепельный парень вернул кольцо, получил доплату и пошел дальше собирать чужие подати. В этот вечер Татка получила письмо-извинение, в котором, вряд ли нуждалась. Но всё равно, было неприятно. Жена Сергея умерла, а через полгода он женился. Необязательный бывший вспоминал её, как уставший от безденежья старую пропитую заначку. Держат не кольца. Держит свобода. Татка стащила кольцо и утопила его в канализации. Чужого города. Очень чужого города.

Море искало её. Билось о бетонные вёдра пирса и шипело на отдыхающих. Но разве можно найти того, кого никогда не было. Однокомнатная, снятая в долг квартира малолитражки с чужой мебелью и застывшим зеркальным воздухом, уже не коробила. С брезгливостью удалось договориться. На бледных в некоторых местах обоях еще можно было уцепиться взглядом за остатки узора. Он своей простотой напоминал странный сборник «Заветных сказок» Афанасьева, где орнамент по периметру каждой страницы менялся. Это было необычно для дешёвого оформления так долго томившейся правды о русских сказках. 

Напротив кресла, где сидела Татка с томиком Ахматовой, на тоненькой полоске скотча висела черно-белая фотография. Огромная. Закат на море. Эмиграция, она почти всегда вынужденная. Гонят ли тебя люди или волки системы. Уже давно не было никакого моря. Но когда Татка закрывала глаза, оно шумело только для неё.