Не один

В Петербурге Алексей Дмитриевич Ивлеев был безнадёжно одинок.

Как был бы одинок в Париже Д‘Артаньян, не встретивший Атоса, Портоса и Арамиса.

Тётка Софья Аркадиевна, двоюродная сестра его отца, проживающая на Малой Луговой с такой же древней и замшелой свояченицей своего покойного брата, никаких родственных, а тем более — приятельских чувств у Алексея не вызывала.

Динозаврус.

О чём с ним, то бишь — с ней, можно было толковать?

С товарищами по службе у Алексея почему-то не складывалось.

Кто побогаче и со связями, воротил нос от недавно приехавшего из провинции, — «из глуши», как они презрительно говорили, явно не обременённого средствами, стеснительного и еще не обтёршегося в столичных коридорах власти Алексея.

С теми же, кто пытался лебезить и заискивать перед ним и даже предлагали дружбу, ему самому быстро становилось неинтересно и даже как-то неловко.

Столоначальник их канцелярии, строгий, высокий, седой старик за пятьдесят с важными, на английский манер — висячими бакенбардами, в силу своего высокого служебного положения конечно же был от Алексея недосягаемо далёк.

Как Гренландия. Или Аляска.

С хозяйкой своей крохотной квартиры Марфой Кузьминичной Алексей имел сугубо деловые отношения. Касательно утреннего чаю, стола, стирки его немногочисленной одежды. Ну, и платы за угол, конечно.

Которую он вносил неукоснительно строго до пятого числа каждого месяца.

С кем тут было заводить приятельские отношения?

Не с половым же, Прошкой.

Нежданно-негаданно объявилась пренеприятнейшая проблема.

На службу Алексей надевал сюртук, который папенька справил ему в родном ***-ске. Еще два года назад.

Скажем откровенно, — и крой сюртука был, мягко говоря, хорош для провинции, но неуместен, и даже подозрителен для столицы, да и поистрепался, местами залоснился он изрядно.

Сам столоначальник скрипучим тоном выразил Алексею своё неудовольствие, — Вы, милостивый сударь, в серьёзном государственном учреждении служите, платье должно быть партикулярным и, — пожевал губами, подбирая нужной слово, — соответствовать! Да-с!

Понурившись, Алексей написал отцу.

Вскоре тот прислал ему изрядную сумму.

— На обновку! — добавил в письме.

Сослуживцы подсказали Алексею адрес толкового портного на Крюковом канале.

— Шьёт недёшево, но дело своё знает! — дали ему такую характеристику.

Сукно Алексей сам подобрал. Выбирал долго, и в итоге остановился на светлой добротной материи песочного цвета.

— Чудо, а не ткань! — обрадовался Алексей. Представив, каким светлым гоголем он будет выглядеть в присутственном месте, среди чёрных и серых, в большинстве своём, сюртуков коллег.

Отдавая ткань закройщику, пожилому, низенькому, сверкающему лысиной Михалычу, Алексей с важным видом сказал ему, — Ты ж смотри, хорошо сшей, не напартачь!

И изобразив из себя вообще невесть что или кого, бросил слышанную где-то фразу, — А то знаем мы вас!

Будто дома у него сюртуков этих — немеряно.

...Михалыч действительно оказался молодцом.

Сюртук сел как влитой.

Алексей аж глазам своим не поверил, — до того авантажно он выглядел в зеркале в мастерской Михалыча.

Тот тоже был доволен, увидев как искренне радуется молодой барин.

...В первый свой выход на службу в новом платье Алексей надел еще клетчатые панталоны бежевого колёру, — ну, вылитый жених!

Сослуживцы, — кто искренне, кто с завистью, поздравили его с обновкой.

Но не прошло и месяца, как произошло ужасное и нелепое.

И, похоже, непоправимое.

Алексей решил прогладить уже слегка измявшийся сюртук. В первую очередь — фалды, лацканы.

Прогладить решил сам, — вещь новая, ценная, дорогая.

Вечно пьяному Прошке как можно доверить?

Потребовал у хозяйки кусок марли, сложил вдвое, намочил, выжал и осторожно, аккуратно, дабы случайно не сделать лишней складки, горячим от углей утюгом стал проглаживать измятые места.

Выходило изрядно.

Но уже в конце на какое-то секундное лишнее мгновение Алексей чуть позже поднял тяжёлый утюг с левого лацкана сюртука.

И уже по злому, недовольному шипению марли с ужасом понял, — Что-то не так!

Быстро отставил утюг, отбросил марлю.

На лацкане от утюга темнел след. Вроде и не так, чтобы очень заметный, но... заметный.

— Чёрт, чёрт... чёрт! — вырвалось у Алексея.

Затем он взял сюртук в руки, и чуть не плача, начал повторять, — Как же так... как же так...

— И что теперь делать? — мелькнула горестная мысль. Появиться в присутствии в таком виде было решительно невозможно.

...На следующий день с утра Алексей отправил на службу записку, — сказался больным, а сам, со свёртком в руках, почти бегом бросился в мастерскую, к Михалычу.

Тот печально повертел в руках испорченное платье, — Эх, какая добрая и знатная вещь была!

Хотел уже было вернуть Алексею, — мол, ничего не поделаешь!, но взглянув на его пришибленный, жалкий вид, неожиданно сказал, — Ладно, Лексей Дмитрич! Приходи завтра, — не обещаю, но попробую перелицевать!

На завтра Алексей был у Михалыча к открытию.

Ночь, считай, не спал, — так, урывками.

Гордый Михалыч достал сюртук, — Гляди, барин!

Сюртук опять был как новый. Никаких следов переделки заметно не было.

Радостный Алексей трясущимися руками отдал Михалычу оговоренную сумму.

Зачем-то помедлил.

И вспомнив своё отчаяние, когда он осознал, что безнадёжно испортил новую вещь, расстрогался, полез в карман и добавил еще одну ассигнацию.

— Премного благодарен! — кланяясь, ответил Михалыч.

С аккуратно завёрнутым в свёрток сюртуком Алесей пошел к выходу из мастерской.

Уже в дверях прозвучало, — Батюшка Лексей Дмитрич!

Сначала Алексей даже не понял, что это Михалыч к нему обращается.

Но поняв, обернулся.

Михалыч подошёл к нему ближе. И тронув за плечо, как-то по-доброму, по-отечески, сказал, — Сынок, ты ж осторожней-то будь! Видишь — неровен час...

И перекрестил.

...Когда дверь мастерской закрылась за Алексеем, на улице сразу же резкий порыв холодного, сырого ветра ударил ему в лицо.

То ли от ветра, то ли от чего другого даже слезинка побежала из правого глаза.

И Алексей вдруг понял, что в этом огромном, страшном и чужом городе он уже не один.

На душе стало светлее, теплее, покойнее.

 

Алексей отошёл от мастерской по тротуару уже сажень на двадцать, как вдруг выскочивший из подворотни пострел в лохмотьях вырвал у него из рук пакет с сюртуком и бросился с ним прочь.

Сначала Алексей растерялся, глядя, как его партикулярная гордость и краса удаляется от него. Но затем встрепенулся и изо всей мочи закричал мальцу вслед, — Стой, подлец! И грозно добавив, — Убью, сучонок!, — бросился за ним.

Но драгоценные секунды были утеряны.

Малой бы наверняка ушёл.

Если бы не Михалыч.

Который почему-то вышел из мастерской и стоял в дверях, взглядом провожая Алексея.

Он неожиданно ловко поставил подножку пробегавшему мимо воришке.

Тот покатился кубарем и с разбегу зарылся лицом в брусчатку, расквасив нос. И не успев еще захныкать, получил крепкий поджопник от подбежавшего запыхавшегося Алексея.

Схвачен за шиворот и поставлен на ноги он уже был в четыре руки.

Гордость и радость бушевали внутри Алексея, — Что значит — не один!

— Ну что, — к околоточному? — предложил Михалыч.

— Да уж, вестимо! — важно ответил Алексей.

Неожиданно для него самого вдруг вырвалось мальчишеское, — Ибо нехуй!

Тут же он застыдился, — Эх! Не солидно!

Чтобы сгладить неловкость, хотелось сказать что-то правильное, возвышенное, значимое.

И с напускной важностью Алексей загадочно произнёс, — А то вырастет такой... и шинели пойдёт пиздить!