Обыкновенное чюдо
у нас пение было крутое. в голову директрисы пришло «озарение» сделать мальчиковый хор старшеклассников. препод был офигенный, но как заставить пи$дюков в здравом уме и пубертатном периоде петь в хоре?!
кароч, постановлением директрисы 9й и 10й классы (пацаны, естессно) освобождались по двум дням недели от двух последних уроков (не помню чо там было, но не математика/русский/физика — это точно)
пели мы без всякого удовольствия, но потихоньку препод нас «раскачал»
на «областном смотре самодеятельности» нам альтернативы не было. мы были мега популярны (в области). даже какой-то канал республиканцкий о нас тогда чото снял. но потом директриса неожиданно спи$дила духи в цуме, её поймали, и всё шо было создано ею непосильным трудом было охаяно и забыто.
ось така х-ня, малята©
На хате мы собрались все, все как один. Яблоки, даже будь дело в яблоках — не смогли бы упасть от высокочастотных вибраций скорби. Поджатые в сухом отчаянии губы, не по-детски изломанные горем лбы, упавшие плечи — мы сидели и лежали на столах, подоконниках, на стульях, на полу. Мы молчали. Микитка Мкртчян, не находя места, маялся из угла в угол, переступал тела. От избытка дурной копоти промеж ушей он всё норовил зарядить кулаком в стену, но попадал в чьё-то лицо, за что тут же ловил ответку, морщился.
-Надеюсь, её хоть не пытали, — кто-то нарушил молчание.
— Схуя-ли? Таких знаешь, как? Кладут на лавку, на морду тряпку и поливают водой.
— И чо?
— А давай с тобой так? Тогда узнаешь. Зуб даю, обоссышься. Я в кино видал, это крутяк.
— А помните, из какого говна она нас вытащила?
— Да, она нас «раскачала»...
— Она нас «раскачала» оя@бу...
— Я вообще не припомню, чтобы меня когда-то так «раскачивали»...
— У меня вообще голова кружится от «раскачивания»...
— А я, помню, с карусели упал, когда «раскачивался»... Потом на второй год перевели из-за этого.
Все снова замолчали, склонив головы под набрякшим пузырём отчаяния, заполонившем всё, не дававшем дышать. Вот-вот он лопнет, осталось чуть, еще пара всхлипов и мы захлебнёмся.
— А помните, каким пи$дюками мы были до неё? — глядя в потолок, сказал я, — отребье... До неё я никогда бы не знал, что смогу ТАК петь. До неё никогда бы не поверил, что смогу забыть вкус портвейна.
— О, а я щас бы еб@нул Три топора или Томянки...
— Не сметь!
— Да иди в жопу... оставь лучше докурить.
Робертино грыз кулак, пытаясь унять клокотавшее в горле. От натуги он пустил шептуна, вспыхнул, вскочил и стал распеваться. Его мягко тронули за плечо:
— Не сейчас, товарищ... побереги связки.
Молчание потрескивало то тут то там ломающимися, больными от горя голосами. Вначале осторожно, потом наперебой, перекрикивая побратимов. Вспоминали её. «А помните? А помните?!» Вы всё, конечно, помните.
Дети улиц, такие разные, с резными «зоновскими» выкидухами в карманах, вперемешку с семками, смятыми пачками сигарет без фильтра, крошками хлеба, с татухами на большом пальце правой руки «Катюха», «С+Н=Л», и сердце, пробитое насквозь неумелой рукой пубертатного Купидона, волчата подвалов и сквозных подъездов, еще не дожившие до великой насолоды интернета и соцсетей — сейчас наши лица сровнялись под тяжелой черной вуалью, имя которой — Позаброшенность. У нас отняли мать. Слепыми котятами, щенятами мы тыкались в темноте, жалобно пища и страдая.
На кухне, изнемогая от жажды, свистел чайник. Из крана, методично забивая гвозди в мозг, капала вода. Ночь выкрасила густым кузбасслаком окна снаружи, красноречиво намекая, что рассвета теперь уже не... Мы остались одни. Сочное её материнское вымя уже никогда больше не коснётся наших мальчишеских, быстро взрослеющих клювиков.
— Помню, однажды на сольфеджио она мне... — задумчиво начал я.
— Да брось ты, Гога! Не рви душу! — вскричал Николай. Не умея совладать с собой, он отвернулся в сторону и тихонько, почти не разжимая губ, завыл «Вокализ» Рахманинова. Несколько лежащих на полу товарищей, подхватили тончайшую нить вайба, ритмично подвыли, автоматом раскинувшись на октавы. По комнате поплыла концентрированная, щемящая сладость тоски. Стремительно увядающие цветы в горшках встрепенулись, возвращаясь к жизни. Даже соседи перестали как оглашенные молотить по батарее и притихли, против воли. Этот странный магический эффект заметили еще на республиканском ТВ, когда снимали репортаж о нашем хоре. Оператор тогда всё никак не мог настроить камеру, но стоило нам запеть... У него отпала челюсть. Он как-то сразу ослаб, просел в коленках, не в силах оторвать взгляд от окошка камеры, где на чёрно-белой плёнке мы выходили В ЦВЕТЕ. Бедняга вцепился в волосы, дико вытаращил глаза, долго по-детски тёр их кулаками, воткнул в зубы сигарету фильтром наружу, подпалил и вышел, хлопнув дверью. Все услышали деревянный стук упавшего тела. Скандал удалось замять, списав его поведение на излишнюю впечатлительность, ЭТИ ДНИ и магнитные бури. Но в памяти отложилось.
Нам так пёрла масть тогда, нас так несло вверх, что захватывало дыхание.
Тем более был сокрушителен гром, когда она. Когда её.
Когда её приняли в ЦУМе при попытке украсть флакончик духов «Красная Москва».
— Нет, ну понимаю, у меня батя тоже как-то спи$дил тройной одеколон в универмаге, — Микитку вдруг пробило на гнилой базар, — ну так кто он, и кто она?! И ему надо было похмелиться срочно, а ей что? Пацаны, нет, ну правда? Не, ну я ходил потом туда и видел, там же рядом стоят и Шанель № 5, и «Дживанши», и «Сальваторе Ферагано», и мои любимые «Джанни Версаче», но она выбрала «Красная Москва»! Это чо, блять?
— Это патриотизм, — спокойно сказал я, — это простой человеческий патриотизм, долбоёб ты сраный. Хотя, вряд ли ты поймёшь. Пакуйте его, ребята.
Музыка в нас. Она звучит, не умолкая. Она прошивает, соединяет в единый организм — не сговариваясь, одни открыли балкон, другие взяли бунтовщика за руки за ноги, подтащили, и, «после короткой гражданской панихиды», даже не придав как следует разгону, просто перекинули этот мешок с гавном через перила.
Он шлёпнулся тут же (первый этаж). Проворно вскочил, отряхнулся, что-то громко ПРОПЕЛЛ и навсегда растворился в чёрной дыре. Потом его еще встречали в городе, иногда, но тот Мкртчян уже не строил из себя Микитку.
— Так, всё. Хватит. — Хлопнул ладонью по столу кто-то наиболее авторитетный (кажется, это снова был я). — Пора дело делать. Светает уже.
Метаморфин метаморфоз даже сквозь бурю страдания проникает в молодую кровь ядом жизни, и ты летишь на крыльях кайфа, находя его буквально повсюду, во всём, когда тебе семнадцать. Рассвет, едва затусив, юркнул обратно в ночь, почуяв угрозу нашей чеканной поступи. Подобравшись к воротам СИЗО, мы выстроились полукругом, разбившись по голосам: сопрано и тенора в позицию слева, альты и басы заняли правый фланг. Вперёд вышли подающие большие надежды, лошкари-международники, близнецы Вуйко и Орешт Шварцманы.
Пробежавшись по нотам и быстренько разогревшись, с неожиданной даже для себя, прытью, они грянули оглушительное Intro. Жахнули так, что дремавшее вороньё посыпалось с ветвей, роняя сыр и перья, подняв с перепугу гвалт дурными голосами. В ближайших к тюрьме окнах вспыхнули желтые огни любопытства. Сладкоголосый деревянный треск ложек раскрепощал мысль и будил воображение. За стеной охрана спросонья по нескольку раз передёрнула затворы набрякших от утренней сырости стволов. Где-то в соседних гаражах всхлипнула и тут же заткнулась сирена, осторожно вслушиваясь в темноту. Покончив с Сюитой № 2 ля минор, BWV 807, близнецы отстранились, приняв позу для аккомпанемента. На передок шагнул Роберт Р. Безбожно картавя, нараспев зачитал актуальное: «Во глубине сибирских руд..», «Узник», «Владимирский централ», «Мурка», «Окурочек», что-то ещё. После выходили другие товарищи и с простительным юношеским пафосом толкали пламенные речи. Калькой могучих коммунистических идей, так или иначе волновавших умы, были пропитаны их скомканные фуражки, рубящие движения рук, вздутые на шее, яремные вены. Все взволнованно чего-то хотели, какой-то свободы, какого-то равенства, но внятно выразить это могли только мы.
Те, кто сзади монолитной стеной подпирали ночь.
Мы запели «Марсельезу». Небывалая ударная волна пошла по низу, встряхнула фундамент, поднялась по фасаду вверх. Тюрьма испуганно заморгала чёрными глазницами, тушью потекли расплавленные решётки, оставляя ожоги на древних камнях. Глухие голоса изнутри сплелись с нашими, — теперь уже всем стало не до сна. Ворота тюрьмы съёжились, словно бумага, вяло развалились, открыв невиданное зрелище. Двое охранников пятились задом, подобострастно скрючившись в три погибели, мели мётлами плац, а по нему царственно ступала наша директриса.
— Мальчики... — она устало обняла нас всех взглядом, — что вы тут делаете так рано? Родные мои...
Мы сгрудились вокруг неё, скуля, как щенки. Никто не замечал горючих слёз радости на щеках друг друга. Сегодня было можно. Сегодня мы прощали друг другу все слабости.
— Хотите петь?!
— Да! — Заорал хором хор.
— Ну хорошо, хорошо... проведём внеклассное занятие прямо сейчас. Я поставлю вам каждому пять по поведению за четверть и до конца года освобожу от уборки территории и занятий по трудам. Но у меня один единственный вопрос...
Она чудесным жестом откуда-то сзади у себя извлекла классный журнал, возложила его на спину мигом подогнанного пинками для этой цели, вертухая, — вертухай услужливо стал раком ( дугой) — нацепила на нос очки и скрипучим канцелярским контральто поинтересовалась:
Хуй’s on duty today?
Нагуаль Боливия М