Медовый спас
Обретение земли обетованной не потребовало от меня утомительных скитаний.
Реки, текущие молоком и мёдом, явились в образе большой кружки горячего молока с мёдом и маслом на ночь. На долгие годы.
В ожидании трёхлетнего юбилея меня какое-то время водили к няне, поскольку родители работали, а в детский сад принимали только с трёх.
Достигнув детсадовского совершеннолетия, побыла я немного в коллективе и вдруг почему-то начала кашлять. Сначала просто подкашливала, как будто в горле что-то царапало, потом всё сильнее, дальше — ночными приступами, длительными, изматывающими. Никакие микстуры, горчичники и банки не помогали. Мама вообще была тревожной, но тут она совсем потеряла покой.
Участковый врач — я и сейчас помню, что звали её Ирина Борисовна — долго слушала меня трубочкой (ага, стетоскопом, но тогда это была «трубочка»), заглядывала в горло, стучала по спине и груди.
— Остаточные явления, — сказала она с улыбкой. — Попейте пектусин, сейчас выпишу.
Интеллигентная моя мама вежливо, учительским тоном, спросила:
— После чего остаточные?
— После простуды.
— Но не было никакой простуды! Ни температуры, ни соплей!
Конечно, не было соплей — девочки из хорошей семьи не сопливят. И их носовые платочки всегда чистые и наглаженные! Температуры, впрочем, тоже не было. У меня её никогда не было, а сейчас даже в минус ухожу.
Ирина Борисовна, опасаясь спорить с решительной, хоть и воспитанной, женщиной, направила нас к лору.
Результатом хождения по мукам и общения с кудесниками в белых халатах стали удалённые гланды, куча антибиотиков, уколов и бабушка — детский сад конкуренции с врачами не выдержал. Заодно мама прокляла няню, потому что «пока не отдали этой ведьме, с ребёнком всё было нормально». Мне до сих пор жаль: ведьма была хороша, курила «Беломор», разрешала мне сидеть на земле и познакомила с лошадьми. Лошади стали самой сильной моей любовью.
Бабушке пришлось продать дом и привезти с собой свою старенькую маму. Не знаю, как отец выдержал тёщу практически в двойном размере в двадцатиметровой комнате, разделённой шкафом. Но возражать маме было бессмысленно.
С приездом бабушек мне стало гораздо легче, потому что мама переложила часть своей заботы обо мне на них. А с бабушками всегда можно было договориться. Мы очень уютно жили, хотя мама жаловалась: впятером, с больным ребёнком, в подвале... «Под Валей — ну и хорошо», — думала я. Дом наш стоял на склоне, а чуть выше жила мамина подруга, тётя Валя, которую я очень любила. Так что жизнь «под Валей», с двумя бабушками, казалась мне прекрасной.
Ещё прекрасней она стала, когда неугомонная мама решила показать меня столичному светилу.
Светило долго рассматривал фотографии каких-то вымерших животных с тёмными провалами вместо глаз и светящимися костями, а потом решительно заявил: «Хроническая пневмония, двусторонняя, прикорневая, с пневмосклерозом».
В недавние истерические времена меня бы сразу закопали.
А тогда мама до того впечатлилась, что повторяла эту фразу неустанно, так что через несколько дней я знала её наизусть. И очень гордилась: не каждому посчастливилось вот так — и хроническая, и двусторонняя, и прикорневая! Пневмосклероз вообще завораживал.
Школьная пора была счастливой: я почти не училась. Какие уроки, когда два раза в месяц по неделе — противорецидивное лечение, между этими неделями я старательно кашляла по ночам, и «ходить по холоду и сырости — неизвестно, чем закончится». Счастье, оно самое!
Поликлиника находилась поблизости, через несколько домов, а рядом с ней — библиотека. Я спешила на укол как на праздник, удивляя врачей и медсестёр. Да, девочке из приличной семьи не к лицу быть трусихой. Ну, подумаешь, укол — укололся и пошёл! И, к тому же, у меня была цель, вернее, миссия.
Новую книгу я открывала сразу же, в дверях библиотеки, и читала на ходу, идя домой знакомой дорогой. Как-то, услышав сзади мотоцикл, чуть сдвинулась в сторону, впечаталась в столб. Но шишка — такая ерунда! Хорошо помню, это были «Приключения Карика и Вали», очень увлекательная повесть.
В школе иногда всё же приходилось появляться. Лялька, соседка по парте и соседка по улице, страшно мне завидовала и, наверное, поэтому, предлагала прийти к её папе, чтобы он меня вылечил.
— Он врач? — спрашивала начитанная я.
— Он травник, — отвечала мудрая Лялька.
— А что он делает?
— Лечит. Травами.
— Так не бывает, — у меня опыта-то побольше было, потому что Лялька, бедняжка, вообще не болела. — Лечат уколами, таблетками, горчичниками, молоком с мёдом. А травы — это для зверей.
— Бывает! — обиженно возражала Лялька. — Он меня всегда сразу вылечивает, и других тоже. Все говорят, что он волшебник.
— Волшебников не бывает. Просто вы не так болеете, вот и вылечивает. А у меня... — тут я выдавала выученную наизусть формулу, подаренную мне светилом.
Это был убойный аргумент, и Лялька замолкала.
В конце девятого класса в школе проводили опрос «Кем я хочу стать». Понятно, что у меня не было выбора: столько лет бок о бок с медициной!
Плакала я горько. Как же так: мой диагноз, моя гордость, моё знамя, можно сказать, и он же — приговор? «В мединститут берут только абсолютно здоровых. Медкомиссия с твоим диагнозом не пропустит, так что подумай, время есть ещё. К тому же, ты идёшь на медаль, всего один экзамен сдавать», — классный руководитель искренне не понимала, из-за чего я разревелась, как маленькая.
Лето было печальным. Мама сначала пыталась убедить меня, что медицина — не лучший выбор, потом приложила героические усилия, чтобы достать путёвку в какой-то знаменитый лёгочный санаторий. Я упёрлась и не поехала. Несколько раз сходили с Лялькой на море, а остальное время я читала: «Записки юного врача», «Записки врача», «Открытая книга» — лелеяла, тетёшкала свою тоску.
14 августа Лялька прибежала с самого утра уговаривать меня сходить к ним на дачу. Именно сходить — около часа пешком. Мне не очень хотелось, но мама горячо поддержала Ляльку в надежде вывести меня из депрессии, и я сдалась.
Луг уже выцвел, на одежду цеплялись ёжики репейника, солнышками светился сухоцвет-бессмертник. Перелесок: несколько дубов, редкий кустарник. За ним, на выкошенной поляне — аккуратный домик, ещё два строения, по виду сарай и летняя кухня. Сетка вместо забора, в ней калитка, тоже из сетки, натянутой на деревянную раму.
Выбежала собачонка, тявкнула весело, признав своих — зимой она жила у Ляльки во дворе, и мы были знакомы. Из-за дома вышел великан в полотняном костюме, устрашающей маске, с похожей на пистолет дымящейся штукой в руках.
Я испуганно уставилась на него и чуть было не рванула назад.
— Пришли? — дядя Миша снял маску. — Пчёл расселяю. Заходите в дом, я сейчас.
Он вошёл с двумя светящимися золотистым светом банками. Одна яркая, почти янтарная, другая чуть темнее, словно солнце прикрыла полупрозрачная тучка.
— Ну, завтракать будем. Ты мёд любишь?
Как можно любить пытку?
Но девочка из хорошей семьи всегда вежлива, и я вежливо пожала плечами.
— Лялька просто жить без него не может. Попробуй, такого ты точно не ела. Это из гледичии мёд, из горной акации — дядя Миша налил в плошку светлый. — А вот это — кориандровый, горчит сильнее, но тоже вкуснющий, особенно с хлебом.
Лялька, не слушая, уже вооружилась столовой ложкой и густо накладывала коричневато-янтарные слои на горбушку.
— Пап, а молоко есть?
Меня передёрнуло.
— В холодильнике. Ната, тебе молока налить?
— Мне нельзя холодное.
— Почему вдруг? В жару — самое то.
— У меня хроническая пневмония.
— Что? — дядя Миша уставился на меня, удивлённо вытаращив глаза и открыв рот, отчего стал похож на гнома-переростка. — Что у тебя?
— Двустороння прикорневая хроническая пневмония с пневмосклерозом! — заклинание из меня было уже не выбить.
— Это кто такое придумал?
— Все врачи говорят. Я с трёх лет болею.
— И прямо с трёх лет — хронически? Да-ааа... И как же ты болеешь?
— Кашляю. Ночью.
— Кашляешь... Это поправимо. Я тебе дам мёда, будешь каждое утро съедать чайную ложку и запивать водой, а можешь просто в стакане развести и выпить. Только вода должна быть сырая и холодная.
— Мне нельзя...
— С мёдом можно. Мёд вообще от горячего умирает. Он же живой, понимаешь? А его — кипятком! Вот тебя кипятком облить — небось, кричать будешь.
— Почему он живой, он же просто еда... или питьё... — я запнулась.
— Лялька, дожёвывай и умойся, потом продолжишь. Идёмте, покажу, почему он живой.
За домом в несколько рядов стояли ульи. Я ждала, что вокруг будет полно пчёл, жужжания, но было как-то особенно тихо. И ни одной пчелы.
Дядя Миша повёл нас к невысокому строению, которое я приняла за летнюю кухню.
— Это медогонка. Только сначала там вон, в желобке, обувь ополосните, рядом ветошка чистая, вытрите насухо.
В медогонке витал едва уловимый цветочный сладко-пряный дух.
Дядя Миша поставил на широкий выскобленный стол чистую большую банку, взял с полки металлическую, явно очень тяжёлую флягу, открутил крышку, наклонил над банкой:
— Ну, слушайте.
В банку потекла, нет, поплыла тягучая густая река. Поток ложился на дно лентой, растекался медленно, слоями, как будто пытался построить пирамиду, но, спохватившись, принимал решение сначала усилить фундамент.
Мёд пел.
Это была песня без слов: гитарная басовая струна, следом тонкий звон в ушах, когда после громкого резкого звука вдруг наступает тишина. Потом шуршание гальки в прибое и сам прибой. Опять струна, и под конец, когда банка уже почти наполнилась — таинственный шёпот: пррравильно, пррравильно...
Я ошеломлённо взглянула на Ляльку. Она стояла с открытым ртом, таращила глаза, как недавно её отец, и тоже была похожа на гнома, только настоящего, маленького.
— А можно ещё? — кажется, в моём голосе была почти мольба.
— Понравилось? Сейчас он споёт специально для тебя, — дядя Миша взял банку поменьше, снял с полки другую флягу.
И снова волшебная песня, только теперь в ней был ветер, шелест высохшей травы, скрипение сверчка, а в шёпоте послышалось: пррройдёт... пррроходит... прррошло...
За выпускной год я не пропустила ни одного дня. Мама сказала: поплюй. Но я не суеверна.
Дядя Миша в ответ на благодарность пробормотал: cura te ipsum.
Девочка из хорошей семьи должна понимать латынь.
В мединститут поступать расхотелось, но зато я научилась делать травяной питный мёд — отличное лекарство от всех болезней.
Сегодня 14 августа. Кончается лето, небо на прощание устроило парад планет и один из самых красивых звездопадов.
А я слушаю песню мёда.