Урга

Если тебе вечно не хватает времени,
значит, ты часы

/из правил последних времен/

Гениального человека можно любить только гениально. Поэтому она не искала с ним встреч в обыденном мире. Он для свершённого, а ей, как ни плакалось иногда колючими ночами, хотелось чего-то необычного.

В застенках реальности упираешься коленками до обморочных синяков, если нет метлы мысли о встрече на каком-нибудь последнем поезде желаний. Потому что все трамваи уже давно стали кораблями.
Каждое утро она просыпалась с молитвой одинокого волка, находящего в soledad не оскал пустоты на эмоции сути, а повод вгрызаться в асфальт, позволяя росткам нежных минут выходить на свет без потерь и страха, что по ним проведут танк на веревочке.

Молитва состояла из пяти данов. Которые когда-то были просто словами, пока в них не вплавился воск любви и вереск поздней осени, когда облетевшие листья уносят на покой под белый балдахин зимы новую добычу неслучившегося в сезон хамсина.

Я в этом городе одна...

Матюгальник телевизора молчал уже десятый год. Новости на выбор выдавались по первому требованию. Любой президент на соседской кухне мог стать посудомойкой, сбежав из елочек кавычек ленинской цитаты о кухарках. Тихая месть обладателей алюминиевых кастрюль за кромки покусанных губ на ветру складывалась в банку вечно палёного Нескафе, которое она прожигала прогой вроде фотошопа, скачанной на торренте.

Время уходит не в седину, время уходит в звезды, подумала она и отправила в бегущую строку объявление в раздел «Аренда».

«Обменяю уставшую религию на совесть. С доплатой. Плохо рифмованными стихами. Торг, ну как всегда.
Уместен. Да и тортик, тоже.:-)»

Финальный смайл, отраженный от одиннадцатой запятой первой страницы романа, напоминал последнее письмо. Последнее до начала новой Эры. Там было что-то про улыбку кривой Луны и маленькая картинка. Улыбка не стала романом. Улыбка стала судьбой.

Сколько раз ты можешь упасть, что бы не свернуть с дороги, по которой никто никогда не ходил. Принтер YE3D, появившийся на свет от внебрачной связи седьмой ОС и банкомата, по четвергам печатал только монетки, напоминавшие серебро чешуи изворотливой форели. Она завела это правило в память о тёплом детстве, юркающем среди рыбных дней советского союза. Когда Он приходил по четвергам и всех кормил рыбой. Без всяких заповедей и нагорий в шумных залах столовок общепита, где в нагрузку к фосфору можно было получить пару взглядов одинокой буфетчицы с маленьким сынишкой на пятидневке и расслабиться от собственных неудач. 

Когда она вертела кристалл слева на юг, время убегало назад. За день можно было отмотать у сознания несколько лет. Никто не был ей настолько близок, чтобы заметить разительные перемены в её лице и даже манере говорить. Именно в эти рыбные четверги лихорадило финансовое чудовище Нового Света, тень от которого покрыла уже почти треть воды. Она не догадывалась, что эти лихорадки были плановыми работами последнего «Ни». Так она называла людей, которых никто никогда нигде не встречал и не видел. Встреченные были неинтересны обречённостью трёхмерного пространства и решённым парадоксом Шрёдингера.

Учёные, мучившие кота годами, вместе с остатками науки или псевдонауки, если неправильно на это посмотреть, никогда бы не догадались о простой мудрости. Она определяет своё «я» только по признаку сердечной суры, принимающей то, что нравится. Сегодня я буду тем, что мне нравится больше всего. Ни один учёный не догадался погладить измученного иглами чужих сознаний кота. Она это сделала и своровала у него навсегда чеширскую улыбку, подарив её Кэрроллу в осеннем письме. Чтобы оставить её вечной.

В стакане утреннего молока плавала Луна. Если её выпить, помешивая время по часовой стрелке, можно снизить уровень моря до трёх прошедших дней. Коллективные игры с минутами всегда начинались с острого желания поменять мир вместе с новостями. Или по очереди. Утром мир, вечером — новости. 

С осенённого первыми заморозками тополя, ставшего за одну ночь лимонным, упал доллар. Прямо ей в ноги. Орёл выпорхнул и уронил тринадцать стрел. Они легли зигзагом, напоминающим кардиограмму неврастеника. Опять их бог напился, подумала она и подняла бумажку. Сквозная дыра, оставшаяся от орла, просвечивала настоящий ситец неба. Цвета глаз годовалого ребёнка, впервые сумевшего пойти. Такое небо бывает только в детстве, подумала она, потому что там листьям радуются больше, чем бумаге. Так было раньше. В этом раньше она каждый день строила новые домики, наивно пробуя изменить цвет заката, чтобы Маленький принц однажды всё-таки вернулся. Стульчик для него она всегда держала в прихожей.

Иногда она писала письма на стекле последнему Ни. Фломастерами или пудрой, помадой или витражными красками. И всегда это было только одно слово. И знак вопроса, похожий на ослабленную петлю. Урга. Вопроса не для ответа, а для тихой мысли:

Я всё равно рядом...

Проявленность

Фортран вашу мать, подумала она хлопая форточкой так, что на улицах осела вчерашняя пыль, встревоженная шипованными шинами горных байков. Все шло как всегда, вразвалочку и по любви.

«Билингвизм, отороченный осенними припадками настроения, пограничного звучанием с волчьего до скрипичного, выращивал в луженой глотке февралей новое время. Волчонок времени был назван именем старой сказки, пообещавшей исполнение по факту. Лизинг сиреневого дыма последних затяжек великих людей, вместо последних слов, на тучах стратосфер из пологих колодцев прошлого собирал армию искусства.

Там были те, чьи эмоции создали не только страны и города, но и своих героев, своего Напылеона, Миккидонского, и даже Шуру Балакланова. Хотя, любая проекция, просто тень мысли, но у них получались такие, которые были и решительней и действенней своих родителей. В старой паре популизма «Муму и Герасим» надвигались необратимые перемены к реальности, что приводило темпоральные поля смысла в легкое и приятное волнение. 

На последних торгах антиквариата лот с совестью так никого и не заинтересовал. Тогда пришлось вызвать осушителей мелиораторов под руководством метеорологов и синоптиков, забраться в канализацию подросткового периода и осушить водоем, в котором пропала Муму.
Её сделали лабрадором и назвали Люк’а.
Камушек со дна я до сих пор храню в хрустальном бокале. Он поет всегда, когда я думаю о Тебе.

На следующую ночь совесть со свистом улетела в страну аватар, став новым старым правилом повседневности. Звуки они некоронованные рыцари языка. Сколько раз в день ты употребишь легкий посвист летящей С, столько раз вздрогнет и накатит на тебя совесть»,— она читала этот бред на одном из военных сайтов, посвященном Новому Мировому порядку.
Сайт размещался на домене, похожем на знаменитые символы друидов.
И звался он dru. ye.

С тех пор, как появился интернет, в Юмене начались необычные проблемы. Синхронное употребление аббревиатуры УЕ коротило сознание Молоха до состояния легкого каталептического транса в направлении звездного маразма.
Звезды убежали с флага и высыпали, как ветрянка зелёнкой детской хвори на асфальтном небе, пытаясь разрулить серый цвет. На улицах количество полосатых одежд напоминало коридор тюрьмы во время выгула на улице наёмных заключенных. А биржевые курс трясло, как нервы телезрителей после последнего любовного разоблачения власти. 

Спрос на сигары подскочил, а на стиральный порошок упал. Тысячи девочек получили имя Тоника, а мальчиков Вилли. В альковах молодых пар вместо уголовного кодекса бракосочетаний висели в сердечных рамочках новые идолы страны. Пара, решившаяся на публичное проявление любви перед камерами он лайн из знаменитого Продольного кабинета, захватила сознание миллиардов людей простой мыслью, что между желанием и необходимостью лежит пропасть любви. Из неё можно качать не только халявные киловатты энергии, но и таскать мешки с деньгами, вместо проблем, обещанных последними котировками с графиками индекса Даун Джипса. 

Он не просто падал. Он растирал себя по асфальту намерений граждан покупать и покупать, он бился в истерике перед каждым нетронутым прилавком, устраивал публичные сцены нетронутым ни разу за день банкоматам и костерил последней идиоматикой чертову винду, которая блокировала на подходах к терминалам все потребительские потребности у честных сограждан страны поэтов и любви. Историки позднее назовут этот период Темпораль, в память о Великом Карсоне, предрёкшем падение нагуали у ног последнего мужчины, не читавшего ни Блейка, ни Пушкина. Спасутся только вспомнившие добрые рассказы О. Генри. Там будет поворот истории юзом, когда побеждает не сила, а время. У него не было шансов проиграть. Никаких.

Почему, подумала она, подбросив газовый шарфик чёрного цвета под потолок. Он падал медленно, как сознание перед первым толчком тишины и крика изнутри, дамасский клинок на который он опускался как наложница на желание, разрезал его пополам, легко отпустив на волю две новых птицы.
Гагара полетела в Антарктиду, а выпь на Аляску.

Потому что в каждой неповторимости снежинок уже заложена душа Галуа, пообещавшего когда-то спасти снег от позора воды, в которой отмывали деньги.

Но о Галуа знали и главное, могли знать все. А о нём понимала только одна душа. И в этом незасвеченном времени судьбы крылась тонкая отповедь неба. Где-то на стекле проявились утренним туманом слова, которые кто-то оставил давным давно. Но именно её дыхание проявило их для него. В мире света нет случайностей, есть забитые правилами сердца и уставшие от себя умы. А непредсказуемость рулетки, не наивнее, чем вопросы о боге. Есть ли он и где. Конечно же сверху, любвеобильный как сентябрь первой встречи.

— А может и нет, — сказала она и позвонила ему по сотовому. И всё-таки тебя неплохо придумали и подослали к порогам моего незнания...
Не дожидаясь ответа, она забила соткой последний гвоздик винды на обнаглевшем банкомате, отказавшемся принять примятую купюру, и отправилась искать вторую упавшую стрелу.

У последнего стеклянного слова было столько певучести, что его как слоган забрала одна из радиостанций, в программах которой, звучавших из старого патефона шла необъявленная война с их будущими повторениями — сидиромами. Если слова прочитать обычными глазами, то они выглядят как обещание. Если сердцем, то, как благодарность.

У тебя всё будет хорошо... Если «хорошо» тебе подходит.