НОЧЬ ДЛИННЫХ ВОЖЖЕЙ (почти поэма)
Охваченный испугом, я оглянулся: трава пожелтела и высохла там,
где упала моя тень.
Ник Кейв
Во мгле, среди дубравы тёмной, где филин ухает в дупле, где мхи сырые, и гадюка свивает кольца по земле, где путь лежит куда незнамо, и путь нелёгкий, непростой. Где в буреломе тигр лохматый берёт прохожих на постой, чтоб разорвать живот клыками и выпить и́хор (не ихо́р). Где каждый — будь то зверь иль аспид — бежит, считая за позор стоять во фрунт по стойке смирно, заслышав человечью речь. Где можно славно похмелиться, сумев наутро приберечь живое пламя доброй водки иль браги смрадную бурду, — я, непокорный ваш покорный, ругаясь яростно, бреду.
Куда влечёт меня ужасный мой рок, как сазана́ рыбак влечёт на леске в день ненастный, вонзив багор в застывший зрак? Как на аркане злой татарин таскал рабынь в гарем мурзы, как беспризорник собирает с верёвок майки и трусы?
Зачем в руке моей изящный двояковыгнутый предмет? Зачем в душе надрыв горчащий, а за душой полушки нет? Кто виноват? Что делать? Даже: зачем не птицы мы, друзья, зачем бескрылые, заразы, все вы? да, в общем-то, и я?
Вопросов — ворох, а ответов... ну кот наплакал, грустный кот. А автору — и дела нету. Его сей трабл не гребёт. Он упивается, подонок, своим талантом трепача, не понимая, что читатель вот-вот закроет сгоряча сей текст. И тем себя накажет! Поелику моя тропа уже выходит на поляну. Поляна — стра́шна. И скупа строка болтливого поэта, чтоб описать тот дикий страх.
Но вам-то в том и дела нету. Итак, поляна. Как монах на ней чернеет сруб высокий. Окно под бычьим пузырём. Из дёрна свод. Над дверью ветер качает мутным фонарём.
Вокруг — ограда. Тын из брёвен. На остриях, что вверх торчат, нанизан, бледен и неровен, пустых голов ужасный ряд. Глазницы светятся недобро, а в тускло-золотых зубах курятся угли. Это стража. Меня увидев, на столбах все черепа с тоской надрывной сказали в голос:
— Отрок, стой! Здесь не приют для хулиганов, сюда не пустят на постой подростка, что с рогаткой Barnett по лесу шастает впотьмах.
Я усмехнулся и рогатку возвёл. Они вскричали:
— Ах!
...Закончив скорую расправу, я пнул в крапиву черепки и посмотрел на небо браво, как богатырь, из-под руки.
Луна плыла в разрывах о́блак, Стожары, полные Плеяд (здесь звездочётам не пришлось бы принять из чаши горький яд), стояли в неприличной позе. Большой Медведицы ковшом зачерпывал трактат Молочный Стрелец. Я медленно вошёл. (Надеюсь, каламбур с трактатом замечен вами, господа?) Вошёл в избушку прежде даже, чем мне сказали «можно, да!» в ответ на мой удар по двери.
Внутри имелся крепкий стол, ещё скамья, на ней — матрона, по виду ведьма лет под сто. Ещё какой-то хмырь, похожий на беса в бархатных штанах.
Я вскинул Barnett, вновь услышал сначала «ой!», — а позже: «ах!»
Старуха — бэ Яга, бесспорно, — увидев казнь её хмыря, схватилась лапкой за сухую (здесь слово «грудь» не скажем зря) и впалую грудную клетку и простонала:
— Вражий сын! О времена, о нравы юных! Почто, доживши до седин, должна я видеть эту сцену, как мой сожитель, мой герой, валяется, суча копытцем, с уродливой в виске дырой? За что, о Бафомет проклятый, ты наказал меня сейчас, а в год две тыщи двадцать пятый светильник разума угас? Какие тайные колёсы, стуча зубчатками венцов, смололи нежное созданье, спустив в долину мертвецов?
Тут я прервал старуху жестом, каким оратор Цицерон на место ставил римских граждан:
— Постой, я удовлетворён. Ты роль сыграла безупречно. Теперь же дале не тяни, не то твою худую шкуру распустит автор на ремни. Корми меня, пои — и в баню веди, как древний миф велит, тогда быть может гость твой поздний таки и соблаговолит сказать, зачем к тебе явился.
Яга (уже без буквы «бе») блеснула глазом страховидным и, бородавку на губе крутя с неистовою силой, провыла:
— Знаю, ты сюда нагрянул с целью непотребной. Луну из божьего гнезда ты мыслишь выбить из рогатки и сделать чёрную дыру в холсте небес. Кощунник гадкий, тебя я в печь сейчас запру! Ведь ты страшнее рок-энд-ролла! Как можно рушить ход светил?..
Здесь автор взял каргу — и шкуру её на вожжи распустил.
А я проворно, будто Крампус, сквозь бабы-ягов дымоход залез на крышу, примостился спиной назад, лицом вперёд, вложил в рогатку шарик медный, жгуты пошире растянул и в область кратера Коперник снаряд тяжёлый зашвырнул.
Луна мучительно прогнулась. Раздался звон, хрустальный звон, и сучья жадно потянулись ко мне со всех шести сторон. Нетопыри, исчадья ада, на кожистых своих крылах наладились чертить восьмёрки, а шлюхи — прыгать на столах.
Титаны, немцы, луноходы с небес посыпались как град. Их траекторий рой летучий напомнил воинский парад. И селениты и чекисты, и заяц с яшмовым пестом валились. Что-то льдом сверкая, с чадящим дымовым хвостом, упало в лес неподалёку. И вдруг — конец…
Замолкнул гром, а там, где давеча светильник Луны желтел своим нутром, повисла мерзостная клякса густой чернильной пустоты, и вкруг неё порхали эльфы — чернее чёрной черноты. Недолго; горизонт событий, мерцая цветом Дип Пурпле, под сферу Шварцшильда втянул их.
Настало утро на Земле.
Sub specie aeternitatis — всего лишь маленький шажок, у человечества мой выстрел развил тотчас культурный шок.
Все гомосеки, наркоманы, все олигархи и бомжи, все террористы и убийцы, что точат вострые ножи; все коучи, что в интернете нам продают гнилую снедь; все журналисты; генералы, что мир мечтают поиметь — ну, в общем, все плохие люди, как по команде из Кремля задумались и вдруг решили: да что же мы за твари, бля!
Зачем же мы вершим бесчинства? Зачем грешим наперерыв? И разом удалились в пустынь.
Достойный, граждане, порыв.
А я спустился с крыши мира. Устало головой поник, зевнул с отчаянным весельем... Седой откуда-то старик возникнул с тростью. Умным взглядом, исполненным нездешних сил, меня он смерил и, беззлобно назвав пострелом, вопросил:
— Ответь, ты — Сашка?
Я смутился и прошептал, присев на пень:
— Быть знаменитым некрасиво...
И сунул «Barnett» за ремень.
(Из архива)